Высокие статистические технологии

Форум сайта семьи Орловых

Текущее время: Пт окт 23, 2020 11:19 am

Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 54 ]  На страницу Пред.  1, 2
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Вт янв 15, 2019 3:34 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 9134
Ошибки Даниила Гранина
Грузы доставлялись в Ленинград круглые сутки, днём и ночью непрерывным потоком. Снабжался Ленинградский фронт и город с людьми, заводами и фабриками.
• Леонид Масловский
18 Оценить статью: 11 2

В данном случае речь идёт не о романе Гранина «Зубр», в котором главным положительным героем стал человек, сбежавший из СССР и всю войну работавший на гитлеровскую Германию, и не о других героях художественных произведений Гранина. Речь идёт о героизме ленинградцев, бойцов Ленинградского и Волховского фронтов, грамотных, самоотверженных действиях руководителей города и страны, мимо великих дел которых прошли авторы в «Блокадной книге».
А правительство СССР и города Ленинграда делало всё возможное для помощи жителям города. 28 декабря 1942 года Ставка Верховного Главнокомандования утвердила третий план проведения операции по прорыву блокады и присвоила ему название «Искра». «Замысел этой операции сводился к тому, чтобы встречными ударами двух фронтов – Ленинградского и Волховского – разгромить вражескую группировку в шлиссербургско-синявинском выступе, прорвать блокаду и восстановить сухопутную связь Ленинграда с центральными районами страны.
Нашим солдатам под Ленинградом приходилось сражаться в трудных условиях: летом огромное количество комаров, не дающих солдатам покоя ни днём, ни ночью, зимой сильные морозы и снежные заносы. Кругом леса и болота, по которым человеку пройти трудно, не говоря уже о движении автомобилей, артиллерийских орудий, танков и другой техники.
После тщательного рассмотрения всех вариантов было принято решение прорывать немецкие укрепления несколько севернее того места, где пытались прорвать блокаду с 19 августа по 10 октября 1942 года при проведении Синявинской операции. «Это направление являлось самым сложным вследствие наличия здесь чрезвычайно мощных вражеских укреплений, но зато и самым коротким. Нам нужно было преодолеть всего 12-километровую полосу между Шлиссельбургом и Липками, или по шесть километров каждому из наших двух фронтов», – писал К. А. Мерецков.
Ленинградский фронт мог нанести встречный удар только в том месте, где ближе всего находились войска Волховского фронта. На более глубокую операцию у Ленинградского фронта не хватало сил, так как всё снабжение фронта и города осуществлялось по Дороге жизни, то есть по льду Ладожского озера. Немцы пытались перерезать дорогу, но у острова Сухо были разбиты.
Из-за положения Ленинградского фронта и сложности перемещения техники в болотистой местности пришлось планировать наступление на самый укреплённый немцами район шлиссельбургско-синявинского выступа. У немцев плотность войск на данном участке вдвое превосходила предусматриваемую их уставами. Но и Ставка смогла обеспечить на каждый километр фронта в среднем 160 орудий и миномётов. Это позволило нашим войскам создать чрезвычайно высокую плотность огня, достаточную для разрушения немецких укреплений.
На участок наступления была перенацелена вся фронтовая авиация в составе 14-й воздушной армии генерал-майора И. П. Журавлёва. К операции также привлекалась авиация дальнего действия генерал-полковника А. Е. Голованова. Наступление наших войск поддерживал Балтийский флот и Ладожская военная флотилия.
12 января 1943 года началась авиационно-артиллерийская подготовка. Наша артиллерия разрушала немецкие укрепления около 2-х часов. Десятки тонн металла, обрушенные на врага, основательно разрушили немецкие позиции и подавили множество огневых точек. Наши войска перешли в наступление.
Максимальное сопротивление враг оказывал в районе рощи Круглой. Весь день здесь шёл ближний бой, который неоднократно переходил в рукопашные схватки. К вечеру указанный узел сопротивления был взят. 327-ю дивизию за совершённый подвиг переименовали в Гвардейскую.
13 и 14 января были изолированы и отрезаны Липки и Рабочий посёлок №8. Все попытки свежих немецких соединений пробиться к ним из Мги не имели успеха.
Всего два, самых тяжёлых километра оставалось пройти нашим фронтам, чтобы прорвать блокаду. И они их прошли, умело и мужественно ведя бои.
18 января 1943 года войска Волховского и Ленинградского фронтов соединились. 7 февраля 1943 года из Ленинграда пошёл первый поезд дальнего следования. Связь со страной по суше была восстановлена.
Именно миллионы героических поступков советских людей на фронте и в тылу обеспечили нам победу. История Великой Отечественной войны имеет великое множество примеров массового проявления героизма. Такого массового героизма не знала ни одна страна и ни одна армия мира.
«Когда соединения Волховского и Ленинградского фронтов в конце января 1943 года поворачивали на юг, занимая позиции вдоль синявинского рубежа, в их тылу уже кипела работа: в коридоре севернее Синявина начали строить железную дорогу на Ленинград. За наступающими войсками двинулись железнодорожные бригады. Им пришло на помощь местное население, а затем фронты выделили на сооружение дороги ряд воинских частей… На Неве воздвигли временный ледово-свайный мост, который соединил ветку с колеей от Чёрной речки к посёлку имени Морозова.
Уже 2 февраля, как только с ремонтно-строительных дрезин были спущены и закреплены последние рельсы, прошёл пробный состав, а ещё через четыре дня по 36-километровой линии промчался грузовой поезд дальнего следования. Дорога победы – результат двухнедельного героического труда – вступила в строй», – пишет командующий Волховским фронтом К. А. Мерецков. С этого момента из Ленинграда по железной дороге можно было доехать даже до Владивостока. Параллельно железной дороге были проложены дороги автомобильные.
Немцы начали обстреливать построенный участок железной дороги, но железнодорожники проложили ещё одну ветку железной дороги в более безопасном месте, а крупнокалиберная артиллерия обоих наших фронтов и орудия, снятые с кораблей Балтфлота, уничтожили немецкие батареи, и они замолчали.
Почти двенадцать месяцев войска фронтов вели то разгоравшиеся, то затухавшие боевые действия в направлении на станцию Мга, пытаясь расширить полосу освобождённой земли, и не позволяя немцам вернуть отвоёванную родную землю. Но наши армии не имели сил, достаточных для прорыва обороны немцев. А Ставка выделить дополнительные войска не могла, так как основные резервы ушли под Сталинград и Курск, где решалась судьба всей войны.
В боях после прорыва блокады советская артиллерия и авиация не давали покоя немцам. А. Е. Голованов пишет, что немецкие войска в районе Синявино бомбардировались крупными группами самолётов массированно, что давало наиболее ощутимые результаты. Так, в одиннадцати налётах на этот район принимало участие 1299 самолётов только Дальней бомбардировочной авиации. Массировано бомбила немецкие войска и фронтовая авиация.
Таким образом, утверждения о том, что Ленинград находился в блокаде 900 дней, не соответствуют действительности. Ленинград находился в неполной блокаде 500 дней, а именно: с 8 сентября 1941 года, со дня захвата немцами Шлиссельбурга и прекращения сухопутного сообщения Ленинграда с Большой землёй, по 18 января 1943 года, когда доблестными войсками Красной Армии была восстановлена связь Ленинграда со страной по суше. Второго февраля 1943 года, как сказано выше, непосредственно в город Ленинград пошли поезда дальнего следования.
Более того, в полной блокаде Ленинград никогда не находился. В октябре 1941 года 7-я армия под командованием К. А. Мерецкова после 3-месячных боёв и отступлений остановила финнов, усиленных немецкими войсками на реке Свирь с восточной стороны Ладожского озера, не дав им соединиться с немецкими войсками и полностью замкнуть кольцо окружения Ленинграда. Планы немецкого командования были сорваны.
Немецкие войска остались под Ленинградом и только усиливались свежими немецкими дивизиями. По плану они должны были взять Ленинград и присоединиться к войскам, наступающим на Москву. Но советские войска не позволили немцам реализовать их план по захвату Ленинграда. Не пропустили финнов с немцами и к Вологде со стороны Онежского озера.
В декабре 1941 года немцы были выбиты из Тихвина, и наши войска полностью очистили железную дорогу Тихвин–Волхов, резко улучшив снабжение города и Ленинградского фронта.
После этого железнодорожники проложили ветку железной дороги до самого Ладожского озера, и грузы из вагонов стали разгружаться прямо в кузова грузовых автомобилей, которые по 25 км пути по льду озера и дальше по автомобильным дорогам доставляли грузы в Ленинград, что также позволило значительно повысить нормы питания жителей города и бойцов Ленинградского фронта, а также улучшить снабжение войск оружием и боеприпасами.
«Ещё до весенней (весны 1942 года – Л. М.) распутицы на Ладоге в Ленинград доставили более 300 тысяч тонн всевозможных грузов и вывезли оттуда около полумиллиона человек, нуждавшихся в уходе и лечении», – пишет К. А. Мерецков.
В навигацию грузы продолжали доставляться водным транспортом по Ладожскому озеру и при необходимости самолётами. Количество доставляемых грузов соответствовало возможностям водного транспорта озера, включая корабли Ладожской военной флотилии и в целом Северо-Западного речного пароходства.
Но на данных фактах не концентрируют внимание Гранин с Адамовичем. Образы героев Гранина так же загадочны, как сам автор книг.
В Википедии написано: «Во всех своих ранних автобиографиях Д. А. Герман (Гранин) указывал датой рождения 1 января 1919 года, а местом — город Волынь Курской губернии. Однако такого города в Курской области нет». Не находят подтверждения и некоторые рассказы Гранина об его участии в войне. Поэтому в биографии, как и в художественных произведениях Гранина трудно отделить факты от вымысла. Даже однозначно не установлено, откуда Гранин прибыл на жительство в город Ленинград.
Можно было бы на всё это не обращать внимания, но в данной статье рассматриваются факты о Ленинграде времён Великой Отечественной войны, которые не соответствуют отдельным утверждениям «Блокадной книги», подготовленной к изданию Д. А. Граниным и А. М. Адамовичем. Именно на основании указанной книги создан образ окружённого врагом города.
И какой образ?! Вместо образа города-героя авторы выводят образ города-концлагеря. Павел Басинский пишет, что в своей предпоследней книге "Мой лейтенант" Гранин написал: "Массовость смерти, блокадная обыденность ее рождали чувство ничтожества жизни, разрушали смысл любой вещи, любого желания. Человек открывался в своем несовершенстве, он был унижен физически, он нравственно оказывался уязвим - бредущий труп. Сколько людей не выдерживали испытаний, зверели».
Массовость смерти от голода. Именно данное утверждение является краеугольным камнем всех утверждений указанных авторов о сражавшихся и трудившихся жителях Ленинграда.
И как-то не вяжутся их утверждения с документальными кадрами из осаждённого города, как, например, пуск трамваев весной 1942 года, где стоят красивые, здоровые, крепкие ленинградцы, готовые постоять за свой город. Не похожа на указанных людей испытывающая на заводе изготовленные в осаждённом Ленинграде автоматы девушка Женя Никитина, не похожи дети, бегущие утром в школу, и жители города, стоящие вечерами в очереди у касс в кинотеатры и театры города.
Корреспондент на заводе в осаждённом Ленинграде спрашивает помощника мастера, проверяющего только что изготовленный автомат, дающего из него первую очередь.
- Женя, а ведь Ваш автомат сейчас разговаривает со всем миром. Его слышат и в Ленинграде, и в Москве, и в Лондоне могут услышать.
- Ну и что? Пусть все знают, что его изготовила ленинградская девушка Женя Никитина вместе с подругами. Его номер 34689. Я хочу, чтобы его номер запомнили на фронте. Мы с подругами изготовили уже много автоматов, а теперь с каждым днём будем делать их ещё больше и больше.
Корреспонденту отвечает полная энергии девушка с задорным молодым голосом, совсем непохожая на бредущий труп, как представляет нам жителей Ленинграда Даниил Гранин.
В документальных кадрах, в частности, из фильма «Неизвестная война», ленинградцы, уходящие на фронт, работающие на заводах и убирающие весной 1942 года улицы города, не выглядят измождёнными, как, например, узники немецких концлагерей.
Документальные свидетельства, которым можно верить, массового голода отсутствуют. Нам всё время показывают мужчину с впалыми щеками, но это тип лица и не более. Со мной работал человек удивительно похожий на данного мужчину. Как свидетельство голода приводят дневник школьницы Тани Савичевой, который большинство людей читают со слезами на глазах. Но Таня Савичева умерла в эвакуации 1 июня 1944 года и ничего подтвердить не может, и мы ничего не знаем о происхождении её дневника. И чем больше либералы-западники говорят и пишут о жертвах голода, тем больше возникает сомнений в правдивости приводимых сведений.
В энциклопедическом словаре 1991 года указано, что на Пискарёвском кладбище похоронено около 470 тысяч жертв блокады и участников обороны. В целом утверждают о 600 тысяч погибших ленинградцев. Указанное количество погибших в СМИ год от года растёт.
И когда называется количество погибших, то имеется в виду, что люди погибли по причине массового голода. Именно данное утверждение является главной ошибкой Гранина и других либералов-западников.
На Пискарёвском и Серафимовском кладбищах Ленинграда в основном похоронены убитые в бою и скончавшиеся в госпиталях бойцы Ленинградского фронта, умершие естественной смертью жители города, как умирают во все времена, жители, погибшие от обстрела Ленинграда дальнобойными орудиями и от сброшенных гитлеровцами с самолётов бомб. Но всех погибших записали в число умерших от голода.
Сношение с внешним миром Ленинграда не прекращалось ни на один день. Грузы доставлялись в Ленинград круглые сутки, днём и ночью непрерывным потоком. Снабжался Ленинградский фронт и город с людьми, заводами и фабриками.
То, что Ленинградский фронт и город Ленинград, то есть тыл, являлись единой крепостью, и до фронта из города можно было доехать на трамвае, подтверждает сам Гранин.
Например, он рассказывает о своём участии в боевых действиях фронта следующее: ««17 сентября 41-го мы просто ушли в Ленинград с позиций с мыслью: „Всё рухнуло!“ Я, помню, сел на трамвай, приехал домой и лёг спать. Сестре сказал: „Сейчас войдут немцы — кинь на них сверху гранату (мы на Литейном жили) и разбуди меня“».
Из Ленинграда было эвакуировано 1,7 млн. человек. Только зимой 1942 года из осаждённого города вывезли 500 тысяч человек. Учитывая, что эвакуация продолжалась во всё время осады города (в город везли грузы, а из города людей и продукцию промышленных предприятий), в Ленинграде оставалось сравнительно с первоначальным небольшое количество людей, которых снабжали продовольствием как и в остальных городах страны.
Случаи смерти от голода могли иметь место только в период с 1 октября по 24 декабря 1941 года. В январе 1942 года могли умереть ослабшие в указанные месяцы люди.
9 декабря 1941 года войска Красной Армии освободили Тихвин, и с 25 декабря 1941 года нормы выдачи продуктов питания стали увеличиваться. Но об этом не знали авторы книги о блокаде Ленинграда.
И уж никак нельзя решение об обороне города назвать преступным. Падение Ленинграда означало бы гибель не только ленинградцев (гитлеровцы обещали уничтожить всех жителей города), но и огромного количества населения северо-западной части СССР, а также потерю колоссального количества материальных и культурных ценностей.
Кроме того, высвободившиеся немецкие и финские войска могли быть переброшены под Москву и на другие участки советско-германского фронта, что в свою очередь могло привести к победе Германии и уничтожению всего населения европейской части Советского Союза.
Люди, сожалеющие о том, что Ленинград не был сдан врагу, совершают непростительную ошибку.

http://zavtra.ru/blogs/oshibki_daniila_ ... yandex.com


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Ср фев 06, 2019 7:08 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 9134
УМА ЛУКАВАЯ ВЕСЕЛОСТЬ
Воистину счастлива судьба того писателя, чьи слова, взятые у своего народа, возвращаются обратно в народную речь. Среди русских писателей одно из наипервейших мест тут принадлежит Ивану Андреевичу Крылову (1769–1844).
Меткие высказывания баснописца живут и поныне, да столь прочно, что мы и не замечаем, как цитируем его. Ну кто из нас, даже в малокультурное сегодняшнее время, не говорит порой и, главное, ненароком: «медвежья услуга», «дразнить гусей», «как белка в колесе», «ларчик просто открывался», «не лучше ль на себя, кума, оборотиться», «а воз и ныне там», «тришкин кафтан», «мартышкин труд», «слона-то я и не приметил», «а Васька слушает, да ест», «услужливый дурак опаснее врага», «полают и отстанут», современные вариации фразы «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»...
Либеральные культуртрегеры всячески стремятся принизить и обузить русскую словесность, и для этого сокращают количество массовых библиотек, по-ихнему «оптимизируют», периодически изымают настоящую художественную литературу, особенно советскую, заменяют ее всяческими графоманскими поделками. Налицо и посягательство на основные фонды ведущих публичных библиотек, выразившееся недавно в попытке объединить Петербургскую национальную библиотеку с московской Российской государственной библиотекой, бывшей Государственной библиотекой СССР имени В.И. Ленина, которую читатели продолжают по привычке любовно называть Ленинкой, ибо знают, что благодаря Ленину и советской власти богатейшие частные библиотеки и книжные коллекции капиталистов, царских чиновников, антикваров-спекулянтов были национализированы и поступили в пользование всех трудящихся. Нынче экономические и культурные ценности не принадлежат народу, впрямь напоминая крыловскую басню «Крестьянин и Разбойник»:
Крестьянин,
заводясь домком,
Купил на ярмарке
подойник да корову
И с ними сквозь дуброву
Тихонько брел домой
проселочным путем,
Как вдруг Разбойнику
попался.
Разбойник Мужика
как липку ободрал.
«Помилуй, – всплачется
Крестьянин, – я пропал,
Меня совсем ты доконал!
Год целый я купить
коровушку сбирался:
Насилу этого
дождался дня», –
«Добро, не плачься
на меня, –
Сказал, разжалобясь,
Разбойник. –
И подлинно, ведь мне коровы
не доить;
Уж так и быть,
Возьми себе назад
подойник».
Для Ивана Андреевича Крылова Публичная библиотека являлась в полном смысле домом родным – здесь прослужил он без малого тридцать лет, сделав немало для расширения русского отдела. На мемориальной доске с его барельефом, установленной в 1956 году (архитектор Б.Ф. Егоров, скульптор. Н.А. Соколов) на площади Островского, 1, выгравировано: «В этом здании с 1812 г. по 1841 г. работал библиотекарем великий русский баснописец Иван Андреевич Крылов». Работа эта помогла ему стать образованнейшим человеком своего времени, хотя многое в его жизни тому препятствовало. Когда Ивану было десять лет, отец Андрей Прохорович, капитан в отставке, назначенный председателем Тверского губернского магистрата, неожиданно умер, пенсии семье не дали, и мальчика, где подрастал младший брат Лев, определили сюда же подканцеляристом. В 1782 году Крыловы переезжают в Санкт-Петербург, а Иван поступает в Петербургскую казенную палату. Служба канцеляристом помогла будущему писателю близко узнать быт мелкого чиновничества, унизительную зависимость от любого, чуть более высокого начальства, что нашло яркое отражение в создаваемых им произведениях различных жанров.
По приезде в столицу Иван Крылов сближается с рядом актеров и деятелей театра, прежде всего с П.А. Соймоновым, которому поначалу нравились переведенные им либретто итальянских опер и собственные оперные сочинения. Будучи директором театра, этот видный сановник испугался, однако, свободолюбивых и антикрепостнических тенденций в его творчестве и предпочел поддерживать более лояльного Я.Б. Княжнина. По этому поводу Крылов написал резкое письмо, где обличал преклонение перед иностранщиной и местной бездарщиной, пустой и откровенно развлекательной, далекой от каких-либо социальных мотивов, как у А.Н. Радищева, Н.И. Новикова, Д.И. Фонвизина. Крыловская опера «Кофейница» не претендовала на широкие общественные обобщения и все-таки жизненная зоркость четырнадцатилетнего автора, помноженная на безусловный талант, говорили о его незаурядном будущем. В 1786–1788 годах Крылов пишет комедии «Бешеная семья», «Сочинитель в прихожей» и «Проказники», высмеивая представителей высшей аристократии, кто на низшие сословия смотрит свысока, противопоставляя им смышленых, находчивых слуг, но эти произведения, увы, не были поставлены. Пробует Крылов силы и в поэзии, написав ряд стихотворений лирико-иронического и философского плана – о пользе желаний и о пользе страстей, оды, сонеты и эпиграммы; в одной он едко раскритиковал рецензента поэмы А.С. Пушкина:
Напрасно говорят,
что критика легка,
Я критику читал
Руслана и Людмилы.
Хоть у меня довольно силы,
Но для меня она
ужасно как тяжка!
Весом и заметен вклад Ивана Андреевича Крылова в русскую журналистику, о чем нам, филологам-журналистам, на лекциях в Ленинградском университете имени А.А. Жданова обстоятельно рассказывали видные советские ученые Павел Наумович Берков и Георгий Пантелеймонович Макогоненко. В 1789 году он приступает, при помощи близкого к Радищеву издателя И.Г. Рахманинова, к выпуску журнала «Почта духов», где проводит идеи любви к родине и народу, неприятия космополитизма сановно-помещичьих кругов, преклонения перед любой иностранщиной. Строя журнал в виде переписки «духов» с «арабским философом Маликульмульком», Крылов под этим прикрытием разоблачал деспотическое своеволие царизма и тогдашней дворянской олигархии. В «письме Дальновида» речь идет о монархе, кто ради «непомерного своего честолюбия, разоряет свое государство и приводит в крайнюю погибель своих подданных»; придворные характеризуются «желанием приумножить свое могущество и страхом лишиться милости своего государя»; нелестно представлены там и «духовные особы», что неустанно помышляют о «приумножении своего богатства». О судьях же говорят уже их фамилии – Тихокрадовы, Чистобраловы, Хапкины. Решительно выступает Крылов и против любого порабощения других народов: «Весьма часто... оплакиваю я злополучие смертных, поработивших себя власти и своенравию таких людей, кои родились для их погибели. Львы и тигры менее причинили вреда людям, нежели некоторые государи и их министры».
Столь острый журнал не мог долго просуществовать. В августе того же 1789 года власти, напуганные революцией во Франции, взятием Бастилии, закрыли его. Чуть позже, в 1792–1793 годах, Иван Андреевич издает журналы «Зритель» и «Санкт-Петербургский Меркурий», организовав с актерами и драматургами И. Дмитревским, П. Плавильщиковым, молодым писателем А. Клушиным издательство «И. Крылов с товарищи», продолжая сатирическую линию. В «восточной повести» «Ка¬иб» дается едва прикрытая критика самодержавной системы России. Правящий «просвещенный» калиф начинал речи так: «Господа! я хочу того-то; кто имеет на сие возражение, тот может свободно его объявить: в сию же минуту получит он пятьсот ударов воловьею жилою по пятам, а после мы рассмотрим его голос». В «Похвальной речи в память моему дедушке» сатирически прорисован образ провинциального помещика, на кого опиралась Екатерина II, увлеченного псовой охотой и вконец разорившего крепостных крестьян.
В «Мыслях философа о моде...» осмеяны «блистательные особы», что считаются таковыми из-за «грамот предков», «богатых одежд» да «причесок». И неудивительно, что императрица лично приказала провести обыск в типографии, а за Клушиным установили полицейский надзор. Обжегшись на данном журнале, Крылов повел в «Меркурии» политику более сдержанную, но недовольство императрицы не умерил. «Меркурий» отдали другим издателям, а сам Иван Андреевич вынужден был из Петербурга уехать – сначала в провинцию, а потом в Москву. Хотя и там он не оставлял свое перо, написав комедию – «шуто-трагедию» – «Подщипа» («Трумф»), где циничный немецкий принц Трумф доводит страну до полного разорения, на что глупый царь Вакула со своим окружением взирают со спокойствием. Об этой комедии с интересом отзывается А.С. Пушкин в стихотворении «Городок»: «Тут вижу я – с Чернавкой Подщипа слезы льет; Здесь князь дрожит под лавкой, Там дремлет весь совет». А публицист и мемуарист Д. Завалишин в «Записках декабриста» писал, что «ни один революционер не придумывал никогда злее и язвительнее сатиры на правительство. Всё и все были беспощадно осмеяны, начиная с главы государства до государственных учреждений и негласных советников».
И все же основное в творчестве Крылова для нас сегодня являются басни. Возвратившись в Санкт-Петербург в 1806 году, он с новой энергией принимается за работу. Закончились екатерининские и павловские времена, на троне восседал Александр I, начав умеренные псевдолиберальные реформы, однако позволившие Ивану Андреевичу написать и весьма язвительные басни, принесшие ему непреходящую славу, и комедии «Модная лавка», «Урок дочкам», а также комическую оперу «Илья-Богатырь», обращение писателя к национальному самосознанию русского человека, сатира на подражание всему иностранному нашли живейший отклик в прогрессивных кругах тогдашнего общества, имели большой читательский и зрительский успех. Особенно высмеивает он тех, кто – ну словно нынешние деятели с их двойными стандартами – на словах патриот, а на деле выступает за «чужие краи». В «Пчеле и мухах» некие две мухи, которым попугаи насказали «о дальних сторонах большую похвалу», собираются лететь туда, приглашая с собой Пчелу, но получают непреклонный ответ:
Кто с пользою
отечеству трудится,
Тот с ним легко
не разлучится;
А кто полезным быть
способности лишен,
Чужая сторона тому
всегда приятна...
Вопреки расхожему чиновному самомнению, мол, на их «государственных стараниях» держится Россия, Крылов писал, что все богатства создаются народом. В басне «Листы и Корни» хвастающимся своей красотой «листам» дают отповедь «корни»: «Мы корни дерева, на коем вы цветете. Красуйтесь в добрый час! Да только помните ту разницу меж нас: Что с новою весной лист новый народится, А если корень иссушится, – Не станет дерева, ни вас». Тому же, кто думает, будто достиг служебных высот не родственными и корпоративными связями, а личными способностями, каких с гулькин нос, нелишне перечитать (или прочитать) басню «Лягушка и Вол», где маленькая лягушка возжелала быть размерами в Вола: «И кончила моя затейница на том, Что, не сравнявшися с Волом, С натуги лопнула и – околела». Похож на эту Лягушку и Вороненок из одноименной басни: наблюдая за Орлом, таскающим из стада ягнят, он пробовал подражать ему, «и кончил подвиг тем, что сам попал в полон», и писатель иронично предупреждает: «Что сходит с рук ворам, за то воришек бьют».
Из подобных типов складываются подчас целые организации, как в «Квартете», когда «Проказница-Мартышка, Осел, Козел да косолапый Мишка затеяли сыграть квартет», затеяв споры о том, кому и как сидеть, отчего, по их мнениям, зависит успех, но Соловей ведь верно рассудил: «Чтоб музыкантом быть, так надобно уменье и уши ваших понежней», отсюда и вывод: «А вы, друзья, как ни садитесь, всё в музыканты не годитесь». И разве не актуально предостережение из басни «Щука и Кот»: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник, и дело не пойдет на лад»? А сколько решений о провалившихся или проштрафившихся чиновниках и ныне принимается по принципу «и Щуку бросили в реку»? Не исчезли и руководители, за кого «грязную работу» делают подчиненные, наподобие Льва из басни «Пестрые овцы»: «Какие ж у зверей пошли на это толки? – Что Лев бы и хорош, да все злодеи волки»...
Патриотические чувства, вызванные в обществе победой в Отечественной войне 1812 года, Иван Андреевич передал в ряде басен, но особенно емко и выразительно в «Волке на псарне». Поводом для ее написания послужило известие, что Наполеон предложил М.И. Кутузову через своего посланника Жака Лористона начать мирные переговоры, но тот отверг их и вскоре нанес французским войскам в битве при Тарутине поражение. «Крылов собственною рукою переписал басню, отдал ее жене Кутузова, которая отправила ее в своем письме, – пишет А.И. Михайловский-Данилевский, автор первой официальной истории Отечественной войны 1812 года, генерал-лейтенант и военный историк. – Кутузов прочитал басню после сражения под Красным собравшимся вокруг него офицерам и при словах: «а я, приятель, сед», снял свою белую фуражку и потряс наклоненною головою». У Крылова Волк, «думая залезть в овчарню, попал на псарню» и говорит так псарям:
Пришел мириться к вам,
совсем не ради ссоры;
Забудем прошлое,
уставим общий лад!
А я, не только впредь
не трону здешних стад,
Но сам за них с другими
грызться рад
И волчьей клятвой
утверждаю,
Что я...» – «Послушай-ка,
сосед, –
Тут ловчий
перервал в ответ, –
Ты сер, а я, приятель, сед,
И волчью вашу я давно
натуру знаю;
А потому обычай мой:
С волками иначе
не делай мировой,
Как снявши шкуру
с них долой».
И тут же выпустил на Волка
гончих стаю.
При советской власти крыловские басни изучали с начальной школы наряду с другими классиками. «Крылов истинно народный поэт», – говорил А.С. Пушкин. В том же направлении высказывался Н.В. Гоголь: «Его притчи достояние народное и составляет книгу мудрости самого народа». П.А. Вяземский прозорливо отмечал: «Россия радовалась и гордилась им и будет радоваться и гордиться им, доколе будет процветать наш народный язык и драгоценно будет русскому народу русское слово». Во время Великой Отечественной войны 1941–1945 годов издавали «книжки-малышки», которые можно было положить в нагрудный карман и читать на досуге, бойцам Красной Армии их тоже раздавали. Одну такую книжку привез мне отец с фронта – там крыловский текст оформлен был карикатурами на Гитлера и прочих фашистов. Советские поэты-баснописцы, опираясь на традиции Крылова, развивали их и приумножали. «Крылов... – пишет в 1936 году Демьян Бедный. – Не мне снижать его талант огромный: Я – ученик его почтительный и скромный, Но не восторженно-слепой...» «Предельная простота поэтического языка, совершенство литературной формы в сочетании с веселым и лукавством и глубиной народной мудрости сделали творчество Крылова подлинно национальным достоянием русской культуры», – отмечал Сергей Михалков. А Михаил Исаковский писал:
Бессмертные творения
Крылова
Мы с каждым годом
любим все сильней.
Со школьной парты
с ними мы сживались,
В те дни букварь
постигшие едва.
И в памяти навеки
оставались
Крылатые крыловские слова.
Остроумен был Крылов и в быту. Как-то в молодости пришлось ему снимать квартиру, а хозяин потребовал вместе с договором о найме подписать еще и обязательство уплатить в случае пожара 60 000 рублей. Иван Андреевич приписал к этой сумме два нуля и, улыбнувшись, сказал: «Мне все равно. Ни той, ни другой суммы у меня нет». А когда некий юнец в окружении приятелей, встретив Крылова на улице, попробовал посмеяться относительно его внушительных размеров фигуры: «Смотрите, какая туча идет!», так он, невозмутимо посмотрев на небо, бросил: «И вправду дождь собирается. То-то лягушки расквакались». Сочиняя басни, Крылов бывал не только в кругу образованных людей, в дворцах и особняках, но и в местах, где бывали простые люди, простолюдины, как их называли. На рынках, в трактирах, в кухмистерских он вслушивался в живую народную речь, запоминал острые слова и, что его особенно отличало, везде оставался самим собой, даже обласканный властями. Будучи приглашенным на обед к царице, Иван Андреевич сразу же сел за стол и принялся есть, «кушать», по «изячному» слогу теперешней «элиты», остроумно переименованной современной поэтессой в «ылиту». Увидев это, степенный Василий Андреевич Жуковский воскликнул: «Прекрати! Пусть царица тебя попотчует!», на что тот, не отрываясь от еды, возразил: «А вдруг не попотчует?»
Став общепризнанным поэтом-сатириком, с чем внешне смирились и разоблачаемые им чинуши, Крылов не забывал про них, то мягко советуя: «Чтоб там речей не тратить по-пустому, Где нужно власть употребить», а то и предостерегая: «Если голова пуста, То голове ума не придадут места». Избранный академиком Академии наук, по сути сохранившейся в незыблемости до ХХI века, пока ее не принялись ломать либералы в драке за имеющуюся у нее собственность, он не переставал думать прежде всего о народе, продолжая наставительно ставить в пример всем должностным лицам само Солнце: «Куда лишь луч его достанет, там оно Былинке ль, кедру ли благоволит равно, И радость по себе и счастье оставляет. Зато и вид его горит во всех сердцах, Как чистый луч в восточных хрусталях, И все его благословляют». Это свойство творчества Ивана Андреевича подчеркивал В.Г. Белинский: «В его баснях, как в чистом, полированном зеркале, отражается русский практический ум, с его кажущейся неторопливостью, но и острыми зубами, которые больно кусаются; с его сметливостью, остротою и добродушно-саркастической насмешливостью, с его природной верностью взгляда на предметы и способностью коротко, ясно и вместе кудряво выражаться».
Чувство юмора не покидало И.А. Крылова и перед кончиной, последовавшей после воспаления легких 21 (9) ноября 1844 года. В Петербурге на 1-й линии Васильевского острова, д. 8, установлена в 1955 году мемориальная доска: «В этом доме с 1811 г. жил и в 1844 г. умер великий баснописец Иван Андреевич Крылов». Составив заблаговременно завещание, он просил разослать его друзьям и некоторым не друзьям приглашение на свои похороны, присовокупив к оному последнее прижизненное собрание сочинений почившего автора. Ему же хорошо было известно: «Не любит узнавать никто себя в сатире», и наверняка найдутся среди потомков такие, кто попытается предать забвению его мудрые, острые, насмешливые произведения, что и пытались сделать такие «минобразы», как Днепров с Фурсенко и Осмолов с Ливановым. Их имена мало кто помнит, а басни Крылова навсегда остались и живут в русской культуре. К его памятнику в Летнем саду приходят с цветами взрослые и дети. Сделал памятник выдающийся русский скульптор Петр Карлович Клодт тоже не без улыбки. Баснописец сидит с книгой в руках на постаменте, где изображены его персонажи, и смотрит вдаль, будто ожидая и веря, что осмеянные им пороки будут неуклонно изживаться. Да будет так!
***
Листы и корни
В прекрасный летний день,
Бросая по долине тень,
Листы на дереве с зефирами шептали,
Хвалились густотой, зеленостью своей
И вот как о себе зефирам толковали:
«Не правда ли, что мы краса долины всей?
Что нами дерево так пышно и кудряво,
Раскидисто и величаво?
Что б было в нем без нас? Ну, право,
Хвалить себя мы можем без греха!
Не мы ль от зноя пастуха
И странника в тени прохладной укрываем?
Не мы ль красивостью своей
Плясать сюда пастушек привлекаем?
У нас же раннею и позднею зарей
Насвистывает соловей.
Да вы, зефиры, сами
Почти не расстаетесь с нами».
«Примолвить можно бы спасибо тут и нам», –
Им голос отвечал из-под земли смиренно.
«Кто смеет говорить столь нагло и надменно!
Вы кто такие там,
Что дерзко так считаться с нами стали?» –
Листы, по дереву шумя, залепетали.
«Мы те, –
Им снизу отвечали, –
Которые, здесь роясь в темноте,
Питаем вас. Ужель не узнаете?
Мы корни дерева, на коем вы цветете.
Красуйтесь в добрый час!
Да только помните ту разницу меж нас:
Что с новою весной лист новый народится,
А если корень иссушится, –
Не станет дерева, ни вас».
Пестрые овцы
Лев пестрых невзлюбил овец.
Их просто бы ему перевести не трудно;
Но это было бы неправосудно –
Он не на то в лесах носил венец,
Чтоб подданных душить, но им давать расправу;
А видеть пеструю овцу терпенья нет!
Как сбыть их и сберечь свою на свете славу?
И вот к себе зовет
Медведя он с Лисою на совет –
И им за тайну открывает,
Что, видя пеструю овцу, он всякий раз
Глазами целый день страдает
И что придет ему совсем лишиться глаз,
И, как такой беде помочь, совсем не знает.
«Всесильный Лев! – сказал, насупяся, Медведь, –
На что тут много разговоров?
Вели без дальних сборов
Овец передушить. Кому о них жалеть?»
Лиса, увидевши, что Лев нахмурил брови,
Смиренно говорит: «О, царь! наш добрый царь!
Ты, верно, запретишь гнать эту бедну тварь –
И не прольешь невинной крови.
Осмелюсь я совет иной произнести:
Дай повеленье ты луга им отвести,
Где б был обильный корм для маток
И где бы поскакать, побегать для ягняток;
А так как в пастухах у нас здесь недостаток,
То прикажи овец волкам пасти.
Не знаю, как-то мне сдается,
Что род их сам собой переведется.
А между тем пускай блаженствуют оне;
И что б ни сделалось, ты будешь в стороне».
Лисицы мнение в совете силу взяло
И так удачно в ход пошло, что, наконец,
Не только пестрых там овец –
И гладких стало мало.
Какие ж у зверей пошли на это толки?
Что Лев бы и хорош, да все злодеи волки.

Эдуард ШЕВЕЛЁВ

http://sovross.ru/articles/1802/42882


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Чт май 30, 2019 6:45 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 9134
ПРИГЛАШЕНИЕ К ЖИЗНИ
Есть забавный изустный рассказ, может быть, несколько преувеличенный, но от этого подчеркивающий суть свою еще больше.
Встретились однажды на дневной прогулке два писателя, соседи по дому, и произошел между ними такой разговор:
– Как вам сегодня поработалось? – спрашивает один.
– Очень хорошо, – отвечает другой.
– И мне тоже очень-очень хорошо.
– Довольны написанным?
– Еще бы, шестьдесят страниц написал!
– Гм-гм... Поздравляю...
– А вы сколько?
– Шесть...
– Всего шесть страниц?
– Строк...
Написавший шестьдесят страниц слыл писателем, даже и вполне неплохим, а тем писателем, кто радовался шести строкам, был Леонид Максимович Леонов.
Родился Леонид Леонов 31 (19 ст.ст.) мая 1899 года, то есть в XIX веке, справедливо считающемся золотым веком русской литературы. Пушкин и Лермонтов, Крылов и Грибоедов, Тютчев и Фет, Гоголь и Гончаров, Герцен и Некрасов, Тургенев и Салтыков-Щедрин, Гаршин и Островский, Лесков и Достоевский, Алексей К. Толстой и Лев Толстой, Писемский и Мамин-Сибиряк, Чехов и Короленко, молодой Максим Горький. Имена эти Леонид Леонов знал с детства. Его отец – Максим Леонович Леонов, выходец из села Полухино Тарусского уезда Калужской губернии, мать – Мария Петровна Петрова, тоже деревенская. Отец был «поэтом-самоучкой», как называли себя члены Суриковского литературно-музыкального кружка, который создал Иван Захарович Суриков, автор знаменитых стихотворений «Детство» («Вот моя деревня; / Вот мой дом родной; / Вот качусь я в санках / По горе крутой...») и «В степи», ставшего народной песней, – «Степь да степь кругом, / Путь далек лежит. / В той степи глухой / Умирал ямщик...» В Москве Максим Леонович вместе с поэтом Филиппом Степановичем Шкулевым открыл на Тверском бульваре книжное издательство и магазин «Искра». Торговал он и революционной литературой, за что неоднократно привлекался к суду, сидел в Таганской тюрьме, высылался в Архангельск, где организовал типографию, издавал газету «Северное утро». В газете отца и начал с 1915 года выступать пятнадцатилетний Леонид Леонов, печатая стихи, театральные рецензии, очерки.
Число публикаций о Леониде Максимовиче Леонове, подсчитали специалисты, четырехзначное. Будущий писатель окончил гимназию, учился немного в Московском университете, в 1920 году пошел добровольцем в Красную армию, направлен потом на учебу в Высшие художественно-технические мастерские (ВХУТЕМАС), поскольку имел большую склонность к рисованию и скульптуре. Первое 5-томное собрание сочинений выходило в 1928–1930 годах, в 1981–1984-м – 10-томное, а последнее, в 6-ти томах, вышло в 2013 году. Первый рассказ «Бурыга» датирован январем 1922 года, напечатан в следующем году в альманахе «Шиповник» и с интересом встречен критикой. Принимавший участие в революционном движении член ленинского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» критик Василий Львов-Рогачевский, например, назвал рассказ «лесным, смолистым, поэтическим», а речь автора – взятой «из живых источников», которая «уходит из наших городов и живет на севере диком, где сохранились наши сказки и былины», поясняя: «Поэт, влюбленный в природу и живую речь, чувствуется в каждом слове». Зато Виктор Шкловский, говоря о ранних рассказах Леонова, не смог освободиться от собственных формалистических умствований и причислил молодого литератора к «реставраторам», заметив: «Он хорошо и долго имитировал Достоевского, так хорошо, что это вызвало сомнения в его даровитости». Но прав окажется не он, а Леонид Максимович со своей точной формулировкой: «Истинное произведение искусства, произведение слова – в особенности, есть всегда изобретение по форме и открытие по содержанию».
К таким произведениям относилась, безусловно, и пьеса Леонова «Нашествие». Написанная в 1942 году, вскоре после подлого нападения фашистской Германии на Советский Союз, она ставилась во многих театрах, отмечена Сталинской премией первой степени за 1943 год. Искренне взволнованный этим событием, Леонов передал ее в Фонд обороны, написав И.В. Сталину письмо: «Дорогой Иосиф Виссарионович! Я счастлив был узнать о высокой оценке моего труда. Присуждение Сталинской премии за пьесу «Нашествие» дает мне, русскому писателю, глубокую радость, что и моя скромная работа пригодилась народу моему в его исполинской схватке с врагом за свободу, честь и достоинство. Я вношу сумму премии 100 000 рублей в фонд Главного Командования на воздушные гостинцы извергам, доставившим столько горя моему Отечеству. Лауреат Сталинской премии писатель Леонид Леонов». В ответ Сталин пишет: «Примите мой привет и благодарность Красной Армии, Леонид Максимович, за Вашу заботу о Вооруженных силах Советского Союза. И. Сталин».
Помню, какое сильное впечатление произвел на меня одноименный кинофильм, увиденный еще во время учебы в начальной школе. Вышел он на экраны в 1944 году, в год своего создания, и демонстрировался в Свердловске, где я родился и жил тогда, также и на дневных сеансах в воскресенье, чтобы, по-видимому, младшеклассники приходили в кинотеатр с кем-нибудь из старших, кто мог бы им объяснить непонятное. Хотя в войну, когда отцы у большинства были на фронте, дети взрослели куда раньше нынешних погодков, быстро выучивались читать газеты, следили за продвижением Красной армии по карте, у многих вывешенной прямо возле кровати. Мы и киноартистов, и режиссеров хорошо знали – их фотопортреты висели в фойе самого вместительного в городе кинотеатра «Октябрь». А исполнитель роли Федора Таланова Олег Жаков, знакомый нам по героическим фильмам «Мы из Кронштадта», «Семеро смелых», «Подводная лодка Т-9» – был еще и сорежиссером А.М. Роома, к тому же в молодости он учился и работал в Екатеринбурге, чем вызывал у свердловчан особые симпатии.
Каково же было ребячье замешательство, когда мы увидели Жакова–Таланова возвращающимся из тюрьмы в 1941 году в оккупированный немцами родной город, отбыв наказание за некий проступок! И мы не удивлялись, а хорошо понимали, почему родные относятся к нему с настороженностью и недоверием, не зная, как поведет он себя в данной ситуации – уж не так ли, как бывший купец Фаюнин (Василий Ванин), подавшийся к немцам в старосты? Однако постепенно, кадр за кадром, сцена за сценой, и Таланов преображается. Поначалу колючий, ерничающий, наигрывающий на рояле неуместные «Очи черные», он преодолевает обиду, твердо встает в ряды борцов с немецко-фашистскими оккупантами, а в конце фильма осознанно идет на смерть во имя освобождения Родины. Самой смерти его на фашистской виселице мы не видим, но по объятым ужасом глазам матери (Ольга Жизнева) и отца (Владимир Гремин), по их губам, стиснутым в ненависти и гневе, представляем страшное зрелище будто зримое, ощущаемое, зовущее к отмщению. Как отомстил безымянный красноармеец Фаюнину, который, поделившись с ним хлебом при отступлении, при освобождении города от гитлеровцев со словами «А разжился же ты, дедушка, с горбушечки-то моей» – расстреливает этого пособника фашистов из автомата в упор...

К началу Великой Отечественной войны Леонид Леонов уже был писателем широко известным, со своеобычным художественным стилем, четкой идейной позицией, обозначенной в статье «Шекспировская площадность» (1933), касающейся и всех деятелей культуры, поддержавших Октябрьскую революцию: «Первая фаза характеризовалась примерно такой установкой интеллигенции: «Ну что ж, я нахожусь на службе у рабочего класса, но мои старые традиции и мировоззрения в свое полной чистоте и неприкосновенности». Вторая фаза характерна именно коренным пересмотром этих традиций и принятием Октября уже не только как совершившегося факта, но и идеологически, мировоззренчески, путем окончательного перехода на позиции рабочего класса». Сам Леонов в 20-е годы пробовал разнообразные, подчас экспериментальные, формы выражения революционной тематики, за что оказался в числе «попутчиков», как называли тогда с бойкого языка Л. Троцкого писателей непролетарского происхождения, демагогически отказывая им в искренних художнических поисках, противопоставляя их творчеству произведения, наполненные выспренными словесными заверениями в идеологической преданности, что Андрей Платонов метко назвал «умилением пролетариата от собственной власти».
Но роман Леонова «Барсуки» (1924) показал, что искания его были плодотворными. В многокрасочных описаниях, терпких народных диалогах перед читателями развернута многоплановая картина русской жизни – от времен, «когда еще второй Александр на Россию не садился», через «кроволитие» мировой войны «с багровым лицом, с глазами, расширенными от ужаса и боли», до октябрьских событий и Гражданской войны, когда в смертельном сражении столкнулись деревня и город, белые и красные, надвое раскололись семьи, как у Рахлеевых: Семен возглавил антисоветский бунт, Павел же руководит большевистским отрядом, подавляет тот бунт, привнося в замутненное давним крепостничеством сознание крестьян веру в возможность жить на своей земле по справедливости, безбедно, свободно, а не оставаться похожими на забившихся в свои норы барсуков. И писатель, связывая вроде бы разрозненные сцены в крепкий сюжетный узел, обобщающе указывает: все быстрей, быстрей катится колесо истории, словно «катится колесо, приспущенное с горы, не в бег, а вскачь, – где его опередить кволой мужиковской клячонке!»
За «Барсуками» последуют романы «Вор» (1927) о годах НЭПа, когда красный командир, привыкший побеждать, вдруг растерялся в непривычных условиях погони за деньгой, превратившись в уголовника; «Соть» (1930) о том, как меняются люди в ходе социалистических преобразований, в центре которых и чуткий к нуждам и душам рабочих руководитель строительства коммунист Потемкин, и «жестокосердый» преемник его Увадьев: «Спешите, спешите, товарищи, вы строите социализм!», и придерживающий нетерпение того главный инженер строительства опытный Бураго, понимающий, что «до революции настоящее у нас определялось прошлым, теперь его определяют будущим»; «Скутаревский» (1932), где Сергей Андреич Скутаревский, еще до революции ставший крупным ученым-физиком, находит необходимое место и среди созидателей новой жизни, встречаясь с Лениным и понимая всю грандиозность задач, поставленных Коммунистической партией перед наукой; и, наконец, «Дорога на океан» (1936) – здесь судьба коммуниста Курилова переплетена с общенародным устремлением в «океан коммунистического завтра», пускай пока фантастического, но все-таки под леоновским пером весьма зримого и реального, с десятками «замечательных своей историей городов, которых еще нет на свете», и мы как бы вживе видим «новую мать веселых земных городов, Океан».
Творчеством Леонида Леонова постоянно интересовался Алексей Максимович Горький, напутствовал его и всячески поддерживал. Проживая в Сорренто, он пишет ему: «Сердечно благодарю за «Барсуков». Это очень хорошая книга. Она глубоко волнует. Ни на одной из 300 ее страниц я не заметил, не почувствовал той жалостной, красивенькой и лживой «выдумки», с которой у нас издавна принято писать о деревне, о мужиках. И в то же время Вы сумели насытить жуткую, горестную повесть Вашу тою подлинной выдумкой художника, которая позволяет читателю вникнуть в самую суть стихии, Вами изображенной. Эта книга – надолго». И спустя три года: «Вы идете прыжками от «Туатамура» к «Барсукам», от «Барсуков» к «Вору», все это вещи различные и разноязычные...» Прочитав «Соть», Горький подчеркивает, что роман «широкий, смелый шаг вперед и – очень далеко вперед от «Вора», что он есть «самое удачное вторжение подлинного искусства в подлинную действительность», выявляя стилевые особенности повествования: «Анафемски хорош язык, такой «кондово» русский, яркий, басовитый, особенно – там, где Вы разыгрываете тему «стихии», напоминая таких музыкантов, как Бетховен и Бах». А в статье «О литературе» Горький пишет: «Он, Леонов, очень талантлив, талант на всю жизнь и – для больших дел. И он хорошо понимает, что действительность надобно знать именно так, как будто сам ее делал». Со своей стороны Леонид Максимович всегда отзывался о великом писателе и учителе его с глубокой признательностью, а свой «Венок А.М. Горькому» (Речь, посвященная 100-летию со дня рождения А.М. Горького, произнесенная 28 марта 1968 года в Кремлевском Дворце съездов, где довелось присутствовать и мне, корреспонденту «Известий») закончил ярким определением: «Трибун, поэт, бунтарь, отец и наставник Человеков на земле».
Сергей Есенин (слева) и Леонид Леонов (Москва, 1924 год)
Военную тему Леонид Максимович осваивал, участвуя в решающих боях с Колчаком и колчаковцами на южном направлении, вплоть до крымских операций, но опыт этот дал возможность изобразить в повести «Белая ночь» (1927) и бесчинства белогвардейцев при поддержке англичан на захваченном Севере России с не меньшим знанием дела, как и в произведениях последующих. В Великую Отечественную войну он жил в тыловом Чистополе (Татарская АССР), но на фронт, на передовую ездил не единожды, встречался и с рядовыми красноармейцами, и с командирами разных уровней. В пьесах «Нашествие» и «Лёнушка», в повести «Взятие Великошумска» события даны поэтому с точно проработанными подробностями, сложенными согласно сформулированным им постулатам: «В логической цепи: война-горе-страдание-ненависть-месть-победа – трудно вычеркнуть большое слово «страдание»... Горе народа, его испытания вызывают великое смятение чувств в душе художника, и тогда возникает созревший в тебе крик». В «Лёнушке» главная героиня, потеряв любимого – командира танка Т-34 лейтенанта Дмитрия Темникова, идет воевать, воскликнув: «Содрогнись, земля! Плачь всемирное злодейство!» Слова ее кому-то нынче, может быть, покажутся чересчур пафосными, но тогда звучали они по-обыденному, чем и отличали военное лихолетье от нынешнего, сугубо денежного, если даже фильмы о победе делаются по голливудским лекалам.
Во «Взятии Великошумска» снова воюет прославленная «тридцатьчетверка», только тут героико-трагедийная история ее экипажа под командованием лейтенанта Соболькова – с юным механиком-водителем Литовченко, малоразговорчивым радистом Дыбком и, наоборот, балагуром башнером Обрядиным, – отбрасывая фашистов туда, откуда они пришли, теряя в смертельной схватке своего командира, включена в панораму движения Украинского фронта, где выписан образ командира гвардейского корпуса, гвардии генерал-лейтенанта Литовченко, уроженца великошумского края, однофамильца из танкового экипажа, других военачальников высокого ранга. И читатель, взволнованный картинами «кинжальных рейдов» танка в тылы немцев, будто сам окунается в тот «горячий смрад машинного боя», помечает и философско-обобщительное суждение автора: «Герой, выполняющий долг, не боится ничего на свете, кроме забвения. Но ему не страшно и оно, когда подвиг его перерастает размеры долга. Тогда он сам вступает в сердце и разум народа, родит подражанье тысяч, и вместе с ним, как скала, меняет русло исторической реки, становится частицей национального характера».
В послевоенное время девиз леоновских героев-танкистов «Судьба не тех любит, кто хочет жить, а тех, кто победить хочет!» по-новому – так казалось во всяком случае нам, детям фронтовиков, – проявился в пьесе «Золотая карета» (1946), продолжающей поиски органичного показа исторических эпох и судеб конкретных людей в его предвоенных пьесах – «Половчанские сады», «Метель», «Обыкновенный человек», но больше всего – в философском романе «Русский лес» (Ленинская премия 1968 года), над которым он работал с 1948 по 1953 год и по которому мы, уже старшеклассники, писали сочинения, разбирали образы ученого-лесовода Вихрова и его антипода, карьериста Грацианского, по мнению советского литературоведа Л.Ф. Ершова, сравнимого по силе изображения разве что с горьковским Климом Самгиным и со щедринским Иудушкой Головлевым. Подчас даже кажется, что автор слишком увлекся отрицательным персонажем в ущерб главному – Ивану Матвеевичу Вихрову, выражающему основные мысли Леонова о сохранении родной природы, родного леса, без чего, по словам героя, немыслимо очищение человеческой души от всего наносного, дурного, пагубного.
Но нет, Леонов рисует Вихрова с углубленными экскурсами в прошлое его семьи, в его детские отношения с природным и социальным окружением, с людьми разных званий и воззрений, уже в начале романа подчеркнув, что для Ивана Вихрова «Октябрьская революция была сражением не только за справедливое распределение благ, а, пожалуй, в первую очередь за человеческую чистоту. Только при этом условии, полагал он, и мог существовать дальше род людской. И если прогресс наравне с умножением средств благосостояния заключается в одновременном повышении моральных обязанностей, потому что только совершенный человек способен добиться совершенного счастья, для этого надлежало каждому иметь и совершенную биографию, чтоб не стыдно было рассказать ее вслух, при детях, в солнечный полдень, на самых людных площадях мира». Именно под таким углом в Ленинградском академическом театре драмы имени А.С. Пушкина был поставлен в 1976 году масштабный спектакль (режиссер И. Ольшвангер, композитор Д. Шостакович, художник М. Китаев) по «Русскому лесу», где роль Вихрова сыграл народный артист СССР, четырежды лауреат Сталинской премии Александр Федорович Борисов. Спектакль этот, что назван – по леоновской метафоре – «Приглашение к жизни», выпустили как телефильм, и сегодняшние зрители могут посмотреть его в интернете.
– Мне выдалось счастье сыграть великих русских людей – академика Павлова, композитора Мусоргского, мецената-патриота Мамонтова, писателя-революционера Герцена, – говорил Александр Федорович в интервью для «Известий». – В этом же плане, как их советское продолжение, работал я над ролью Ивана Вихрова. Ему тоже свойственно прежде всего думать о деле своем, о служении своим делом нашей Родине, оберегать ее от врагов, в их числе и затаившихся внутри страны, уничтожающих русский лес не просто для наживы, но и стремясь покорить, опустошить народную душу, ведь он, лес-то наш, еще и навевает мысли о предках наших, давших нам жизнь на земле, обустроивших ее, завещая свои труды на земле. С этими чувствами произношу я монолог Вихрова, по выражению автора, «тихого героя»: «Единственной защитой леса может быть только благоразумие и совесть... Лес кормит, обогревает, лечит... Возникла необходимость всенародного раздумья о лесе...» И не случайно, я думаю, Леонид Максимович Леонов начинает и заканчивает свой роман сценами Отечественной войны с гитлеровцами, когда сполна развернулась богатырская мощь советского народа...
Рожденный в деревенской глуши, Иван Вихров познал «тайную грамоту леса, в которой скопился тысячелетний опыт народа», когда старый Калина учил его «узнавать по росам погоду, а урожай по корешкам лесных трав», и приумножил сей опыт в научной работе по сбережению русского леса – могущественного, бескрайнего, животворного, давними и крепкими нитями связанного с русским народом, по словам ученого, «самым справедливым и великодушным из всех, потому что нет ему равных по силе духа и размаху его в истории». Посему, ежели ослаб несколько такой «дух и размах» при теперешней реставрации неправедного капитализма с его хищнической, индивидуалистической натурой, то это временно, ибо верно же сказано в притче о «золотнике», подытоженной в романе: «Люди требуют от судьбы счастья, успеха, богатства, а самые богатые из людей не те, кто получил много, а те, кто как раз щедрей всех других раздавал себя людям». Таковы коммунист Вихров, его дочь Поля, ее двоюродная сестра Варя, комсомолки, искренне верящие в социалистические идеи, подвергая свои поступки суровому самоанализу. Вот и нынешние их наследники обязаны решительнее бороться с теми, кто, наподобие Грацианского, прикрываясь громкими лозунгами про «интересы государства», вырубает леса в угоду собственному карману, из-за чего мрут звери и птицы, мелеют реки и озера, дуют разрушительные ветры, а люди без чистого воздуха задыхаются в болезнях и недугах, что бы ни плели нам по телевизору провластные пропагандисты.
Едва ли не в каждом произведении Леонида Леонова – то строчкой, то абзацем, а то и страницей – проявляется присутствующая в глубинах подтекста публицистическая основа, а с первых дней войны эта основа выходит на первый план, и писатель выступает в разнообразных жанрах ее, чутко улавливая границы между ними в соответствии с темой и политической актуальностью. В очерке «Твой брат Володя Куриленко» этот «голубоглазый, русоволосый русский парень» в лесах Смоленщины, на захваченной немцами территории, организовавший партизанский отряд и пав смертью храбрых, назван в ряду с летчиком Гастелло и Зоей Космодемьянской. В двух статьях «Неизвестному американскому другу» звучит призыв к союзникам активно помогать Красной армии в борьбе с фашизмом, а в статье «Слава России» – обращение уже к соотечественникам: «Взгляни на карту мира, русский человек, и порадуйся всемирной славе России!» В памфлетах «Когда заплачет Ирма», «Поступь гнева», «Тень Барбароссы», «Беседа с демоном», «Примечание к параграфу» разоблачается человеконенавистническая сущность фашизма. Репортажи-раздумья из освобождаемых городов «Размышления у Киева», из Харькова – «Ярость» и «Расправа», наконец, «Немцы в Москве» – о «параде» пленных, историческое эссе «Сердце народа» с утверждением: «В лютых испытаниях мы заслужили это право – бросить перед атакой бранное слово в пошатнувшегося врага и вслух, в бессчетный раз произнести слово любви к нашим армиям, Родине и Сталину – самому простому и человеческому человеку на земле».
Лирические и одновременно философских заметки «Имя радости», где прослеживается путь народа от Октября к Победе, и «Полдень победы» – о возвращении воинов в отчий дом, перекликаются с литературными портретами Чехова, Грибоедова, Горького, напоминая о роли русской и советской литературы в воспитании человека героического склада. Отчеты писателя с заседаний Международного военного трибунала в Нюрнберге – «Нюрнбергский змий», «Людоед готовит пищу», «Гномы науки» – о том, как судили гитлеровцев за их злодеяния, полны боли, гнева, зовут к возмездию, но также и напоминают о неизбежности победы над Злом сил Добра, которые сосредоточились и целенаправленны из столицы Родины, что вдохновенно отмечено в стихотворении в прозе: «Наша Москва», напечатанном в газете «Красный флот» 25 ноября 1941 года: «Москва! На картах мира нет для нас подобного, наполненного таким содержанием слова. Возможно, со временем возникнут города на земле во сто крат многолюдней и обширней, но наша Москва не повторится никогда. Москва – громадная летопись, в которой уместилась вся история народа русского. Здесь созревало наше национальное сознание. Здесь каждая улица хранит воспоминанья о замечательных людях, прославивших землю русскую. Здесь были встречены и развеяны во прах многие бедствия, которыми история испытывала монолитную крепость Русского государства. Отсюда народ русский в сопровождении большой и многоплеменной семьи народов двинулся в светлое свое будущее. Здесь, тотчас после Ленинграда, прогремели залпы Октября, чтобы победным эхом разнестись дальше по стране. Здесь закладывал фундамент новой социальной системы Ленин».
Послевоенная публицистика Леонова продолжает военную, но, естественно, в другом ракурсе, с новыми темами и интонациями. Он пишет статьи о борьбе за мир, призывает охранять природу, выступает в защиту реализма и романа как жанра, позволяющего правдиво отображать текущую действительность в ее исторический широте и многомерности. Его волнуют проблемы продолжения и развития классических традиций, что наиболее глубоко и впечатляюще высказано в «Слове о Толстом» (1960), подлинного и мнимого новаторства, в связи с чем он вводит в теоретический обиход понятия двойной композиции, бокового показа, логарифмирования, применявшиеся им в собственной писательской практике неоднократно, преемственности поколений в жизни и в литературе. «В памятниках прошлого, в традициях спрессованы, сжаты – как лес в каменном угле! – наша история, характер русских людей», – говорит он. И особо подчеркивает: «Вокруг традиций организуется наше национальное самосознание». По его мысли, из традиций отечественных и мировых вырос социалистический гуманизм, став воистину «совестью планеты».
Последнее свое произведение – «Пирамиду» – Леонов назвал «романом-наваждением» и, как всегда, выполнил обещанное точно, хотя печаталось оно частями в «Нашем современнике» в черновом варианте, поскольку автор не успевал доработать роман, как ему хотелось, и все-таки согласился на публикацию, надеясь сделать поправки при подготовке книги. Как бы то ни было, но перед нами великое произведение великого писателя, и читать его следует без всяких оговорок. Колоссальный охват событий, исследуемых писателем, поражает воображение, пробуждает у опытного читателя многие воспоминания, а молодых приобщает к восприятию литературного произведения во всей возможной широкомасштабности, многосложной глубине, философской значимости. Противопоставление Добра и Зла, представленных в образах Дымкова, как бы сошедшего с иконы ангела, и профессора Шатаницкого, ушлого манипулятора людским сознанием, Дуни, напоминающей Беатриче, и Юлии Бамбалски, столь же претенциозной, сколь и бездарной актрисы, отражает мир планетарный и даже вселенский с главным и неизменным вниманием писателя к мечте человечества о совершенствовании социальных и духовных отношений между государством и обществом, между людьми как в их отдельности, так и в слитности, обозначающими понятие Народ.
Добирается Дымков и до Сталина, рассказывая ему о несовершенстве человека и находя у него понимание, больше того – Сталин, называемый в романе Хозяином, советуется с ним, «ангелом», излагая свои заветные мысли: «Октябрьская революция началась не позавчера, ее истоки теряются в еще дохристианской мгле, плохо доступной невооруженному уму, – говорит он. – Христианство возникло как утешительная надежда скорбящих на посмертное вознаграждение. Но уже к концу первого тысячелетия его обезболивающее действие стало настолько ослабевать, что разочарованье надоумило передовых мыслителей на осуществление проблематичного блаженства небесного по возможности в прижизненных пределах, на земле. Наиболее удобный момент для попытки такого рода представился лишь к концу второго тысячелетья, когда по техническим и прочим показателям новая общественная фаза оказалась почти рядом, правда, по ту сторону вполне неприступной скалы – в смысле серьезной биологической перестройки. Поначалу разумнее было несколько растянуть ее, чтобы глубже внедрилось в населенье посеянное зерно, кабы не опасенья, что все осложнявшиеся обстоятельства застигнут нас на перевале, до спуска в благополучную, вчерне уже освоенную разумом долину. Да и то – если раньше идея наша выгодно опиралась на подспудную веру здешних жителей в некое праведное царство, теперь расчет велся на близость цели, которая в условиях отчаянья делает подвиг нормой человеческого поведенья, а отравленные мечтой не чуют и боли к тому же...»
Чтобы лучше постигать смысловые параметры «Пирамиды», следует прочитать ее всю, а потом перечитывать по главам. Тогда во всю ширь и мощь увидятся и стилистические искания ранних рассказов, и политическая суть военных и послевоенных пьес, и публицистика разных лет, страстно познающая действительность, и романы и повести, сопряженные с могучим и многотрудным движением Советской державы к осуществлению мечтаний умов человеческих о праведном счастье на земле. Ради этого работал и Сталин, критично и самокритично относясь к вынужденным мерам жестокости во имя наилучшего: «Предвижу свою историческую судьбу. Посмертно побивая камнями усопшего тирана, потомки обычно не вникают в истинные причины его ожесточенья», – говорил он, уповая все же на «проницательного и великодушного летописца» и на то, что «на святой Руси, понимавшей социальную справедливость как уравниловку по горю-злосчастью, наличие упряжи и самовара всегда с избытком хватало для острой классовой неприязни. И так как высшим богатством людским принято считать осознанную память о прошлом, иначе сказать – ум, то истинная цена личности запросто читается в ее взоре». Так что наблюдающаяся сегодня тяга к положительному осмыслению истории советской власти в леоновском понимании свидетельствует о вдумчивом осмыслении новыми поколениями своих стремлений и поступков.
Герой Социалистического Труда, академик Академии наук СССР, лауреат Сталинской и Ленинской премий, Леонид Максимович Леонов оставил нам великое литературное наследство. Это наследство люди осваивают уже в иных, увы, неблагоприятных социальных условиях, сложившихся в результате антисоветского переворота. Но мечта о справедливом и счастливом будущем неизбывно живет в душах народов России, передаваясь от одного поколения к поколению другому. Писатель призывал не замыкаться в узеньком бытовом кругу, приглашал к жизни полнокровной и одухотворенной.
И нельзя не верить в обещание красноармейца из «Нашествия», отступающего на время под напором немецко-фашистских оккупантов: «Русские вернутся! Русские всегда возвращаются!» Как и нельзя не прислушаться в наши дни, когда разгулялись вовсю русофобы, к страстному призыву писателя в 1943 году: «Подымись во весь свой рост, гордый русский человек, и пусть содрогнутся в мире все, кому ненавистна русская речь и нетленная слава России!»
Так должно быть.
Так не может не быть.
Так и будет.
Эдуард ШЕВЕЛЁВ

http://sovross.ru/articles/1846/44171


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Пн авг 26, 2019 9:17 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 9134
Трудные пути сокровенного человека
Когда в перестроечные годы толстые журналы начали наперебой публиковать так называемую «запрещенную литературу» с гневными комментариями, мол, вот каких замечательных писателей «зажимала» советская власть, то в этих списках оказались как те, кто впрямь был скрытым антисоветчиком и русофобом вроде сочинителя песенки про космонавтов, так и те, кто подобных лиц не переносил на дух, будучи злоумышленно приписанным к их компании подобными же ненавистниками всего искреннего и подлинно патриотического.
Ну а если в стиле писателя присутствовало и сатирическое начало, тут уж фарисеям раздолье для интерпретации его произведения в нужном им направлении – и неважно, что автор борется вовсе не с советской властью, а с извращениями народной сути ее, выступает за очищение от пут неправедно привнесенных, не соответствующих характеру русского и советского народа. «Я со своих позиций не сойду никуда и никогда, – говорил Андрей Платонович Платонов. – Всё думают, что я против коммунистов. Нет, я против тех, кто губит нашу страну. Кто хочет затоптать наше русское, дорогое моему сердцу. А сердце мое болит. Ах, как болит!»
К губителям «нашей страны» Платонов относит и бюрократов, искажающих идеи коммунизма, подстраивая их для собственных дел, и бездумных исполнителей указаний начальства, и даже обычных обывателей, всецело поглощенных бытовыми интересами и особо не вникающих в смысл и назначение человеческой жизни. Страна представляется ему огромным мирозданием, где должны утверждаться честные и открытые отношения между людьми, социальная справедливость, благоприятные обстоятельства для производственного, научного и художественного творчества, двигающих общество к духовно-нравственным и социально-экономическим высотам. И если сегодня об этом пишут серьезные и объективные литературоведы, то вновь появилось, и немало, антисоветствующих истолкователей писательской и житейской судьбы Платонова, но, поскольку спорить с их односторонними выводами бессмысленно, обратим внимание читателя на гуманистическую и, следовательно, социалистическую направленность его произведений, художническая природа которых обусловлена классовой и трудовой принадлежностью автора. Недаром в статье «Культура пролетариата» (1920) он писал, что вслед за социальной революцией «сознание станет душой пролетария, а борьба с окружающими тайнами – его смыслом и благом жизни» и что «перед этим интеллектуальным переворотом мы сейчас живем и к нему готовимся»...
Его отец – Платон Фирсович Климентов – был машинистом паровоза и слесарем в железнодорожных мастерских Воронежа, членом ВКП(б), дважды Героем труда, мать – Мария Васильевна Лобочихина – занималась домашними делами. Андрей родился 28 (16) августа (хотя сам называл 1 сентября) 1899 года в многодетной семье, родившей 11 детей, из которых 5 выжили, помогал родителям, работая подсобным рабочим, слесарем, литейщиком, конторщиком, экспедитором; в 1919–1920 годах воевал в Красной Армии. Поступив в 1918 году на первый курс историко-филологического факультета Воронежского государственного университета, он через год перешел оттуда на электротехническое отделение Воронежского рабочего железнодорожного политехникума и впоследствии отлично показал себя в качестве инженера-изобретателя, выпустив брошюру «Электрификация». С успехом занимался как руководитель разных организаций гидротехники и мелиорации, все же ощущая неодолимую тягу к литературе. Первые рассказы – «Сережка» о мальчике-забияке (1917), «Очередной» (1918) о гибели в плавильне малолетки Вани, напечатанные в еженедельнике «Железный путь» вместе со стихотворением «Поезд», – были лишь пробой пера, а вот заметки, статьи, очерки в «Известиях Совета обороны Воронежского укрепленного района» и в «Красной деревне» уже проявили своеобычный стиль будущего писателя, соединяющего общемировое и коллективистское с личным и глубоко выстраданным.
Такова и его статья «Ленин». Владимир Ильич, как известно, всячески противился чествованию в связи с 50-летием со дня рождения своего, тем весомее, важнее, показательнее слова молодого Андрея Платонова, называющего великого вождя «первым работником русской революции, великим другом труда». С искренней взволнованностью Платонов пишет: «В этот день вся Красная Россия, все истомленные, заработавшиеся люди, в мастерских городов, на оттаявших пашнях, пусть все вспомнят его, всю свою жизнь горящего в нечеловеческом ежедневном труде за наше освобождение, за честную жизнь на земле. В непрерывной жертве и самоотречении он забыл про себя, слившись с интересами дела, которому отдался в юности... Вся его душа и необыкновенное, чудесное сердце горят и сгорают в творчестве светлого и радостного храма человечества на месте смрадного склепа, где жили – не жили, а умирали всю жизнь, каждый день, жили в мертвой тоске наши темные, загнанные отцы». Тогда Платонов высказал то, что позднее станут часто повторять многие другие: «Ленин – это редкий, быть может, единственный человек в мире. Таких людей природа создает единицами в столетия».
«В нем сочетались ясный, всеохватывающий, точный и мощный разум с нетерпеливым, потому что слишком любящим, истинно человеческим сердцем, – продолжает Платонов далее. – И все это сковано единой сверхчеловеческой волей, направляющей жизнь к определенным раз поставленным целям, не позволяющей склоняться и колебаться». Но главное, подчеркивает писатель, что Ленин «вперед узнал и высказал тайную, еще не родившуюся мысль, сокровенное желание миллионов трудового народа – и не одной России, а всего мира. Тайную и самую глубокую мечту о власти высшей справедливости на земле, которой оказалась, как показала жизнь, рабочая советская власть. Ленин не только первый заговорил об этой власти, но и начал работать, чтобы на самом деле такая власть была у трудящихся людей, пока не добился своего». Емко определяет Платонов лидерские качества Владимира Ильича: «Он наитием, чутьем предугадывает, как надо бороться в данную минуту, чтобы быть ближе к победе». И с четкостью обобщает: «Чуткость вождя и неиссякаемое озарение гения, избранника – вот что живо в Ленине и делает его нам родным и близким, вот что поражает наших врагов. Он и восставший, побеждающий народ – это одно», призывая всех людей и поныне: «И пусть с новою силой вспыхнет в наших сердцах пламя творчества радостной правды на земле!»
За действительное выдают свое желаемое те, кто пишет о якобы разо¬чаровании Платонова в «коммунистических иллюзиях». Сатира, к которой он вскоре обратился, выделялась на фоне ироничности писавших фельетоны коллег своей социальной всеохватностью, не склонной к избирательности тем и персонажей. «Мы уже привыкли к тому роду литературы, который был у нас в девятнадцатом веке и продолжился в веке двадцатом. Существуют определенные способы создания такой литературы, отвечающие нашему вкусу и нашему вниманию, – говорил Валентин Григорьевич Распутин. – Платонов совсем другой человек и писатель. Такое ощущение, что он пришел из таких глубин и времен, когда она, быть может, только-только начиналась и избирала русло, по которому направить свое течение. И где только-только начинался русский человек и русское мышление. Поэтому у него все «не по правилам» позднейшей литературы. Совсем другой мир – реальный и одновременно ирреальный; какое-то иное расположение слов и даже иные формы слов, иные мысли, еще не говорившиеся и не затвердевшие; иные у героев души, открывающиеся лишь чистому».
Соглашаясь с проницательностью этих суждений, нельзя не добавить, что платоновская изобразительность находилась в глубинном родстве с классическими традициями русской литературы, скажем, с М.Е. Салтыковым-Щедриным, о чем свидетельствуют и прямые совпадения в текстах: «…Чтобы построить деревенский колодец, техник должен знать всего Карла Маркса» (А. Платонов. «Город Градов»); «…Нынче, говорят, и свиней пасти, так и то Корнелия Непота (древнеримский историк и биограф, жил между 99-м и 24-м гг. до н.э. – Э.Ш.) читать надо» (М.Е. Салтыков-Щедрин. «Дневник провинциала в Петербурге»). Стихи Платонова «Голубая глубина» (1922) и ритмически, и композиционно явно перекликаются со стихами его великих земляков – Алексея Васильевича Кольцова и Ивана Саввича Никитина. В предисловии к ней Георгий Захарович Литвин-Молотов (Литвинов), партийный работник и редактор, друг и соратник Андрея Платонова, активно помогавший ему, отмечал, что перед нами «поэзия борьбы, огромного внутреннего напряжения, постоянной активности», а весьма и весьма требовательный Валерий Яковлевич Брюсов писал: «В своей первой книге стихов А. Платонов настоящий поэт, еще неопытный, неумелый, но уже своеобразный», чья емкая образность проявилась уже, например, в стихотворении 1918 года «Поезд»: «Вьется, вьется, вьется / Путь стальной змеей – / Встречный лес смеется / Дружною семьей… / Льется, льется, льется / Стон груди стальной, / И звонко раздается песнею родной…»
Неудачи с попытками вступить в партию из-за местных интриганов не поколебала идейных убеждений Платонова. Он пишет статьи «Коммунист принадлежит будущему», «Ответ мещанину», «Коммунизм в сердце человека», «Огни Волховстроя», рассказ «Как зажглась лампочка Ильича» о косности деревенского мышления, еще не способного сблизиться с революционными идеями, о расслоении села на непримиримые классы. После рождения 25 сентября 1922 года в семье сына Платона (с будущей женой Марией Александровной Кашинцевой он познакомился в 1920 году) писатель публикует рассказ «Потомки солнца», где в жанре фантастики описывает, как инженер Вогулов изобретает новый земной шар, в котором все движется с ускоренной энергией, но приходит к простому выводу, что «только любящий знает о невозможном, и только он смертельно хочет этого невозможного и сделает его возможным, какие бы пути ни вели к нему». В мае–июне 1926 года Платонов переезжает в Москву, надеясь на более полное исполнение своих литературных планов. Но одно дело участвовать воронежскому литератору в работе Первого съезда пролетарских писателей с правом решающего голоса и совсем иное – оказаться в центре повседневной писательской жизни, сосредоточенной в различных группах и группочках, непримиримых друг к другу, воюющих между собой, тогда как его вела, писал он Г.З. Литвину-Молотову, «долгая упорная детская мечта – стать самому таким человеком, от мысли и руки которого волнуется и работает весь мир ради меня и ради всех людей – и я каждого знаю, с каждым спаяно мое сердце».
В Москве Платонов сближается со сравнительно терпимой к разным эстетическим концепциям литературной группой «Перевал» и его журналом «Красная новь», но печатается и в «Октябре», где в 1929 году вышел рассказ «Усомнившийся Макар», вызвавший критический отзыв И.В. Сталина, на что мигом среагировал Л. Авербах в статье «О целостных масштабах и частных Макарах». В год, названный «великим переломом», сатирический рассказ этот, да еще с особенным платоновским стилем, воспринимался в прямом политическом контексте, хотя Лев Чумовой, живший «голым умом», напоминал Троцкого, да и Макар, больше заботившийся «не о хлебе, а о зрелищах», не был ему антиподом, и жили эти «два члена государства» не сами по себе, но «среди прочих трудящихся масс». Но таковы были тогда общественные обстоятельства, что сказанное наверху принималось к исполнению сообразно видению исполняющих, зачастую или не шибко грамотных, или действующих сознательно наперекор, опираясь при этом на «сигналы бдительных граждан». А вдобавок дружба с Борисом Пильняком, вскоре репрессированным (реабилитирован в 1956 году), соавторство в пьесе «Дураки на периферии» – и пошло-поехало. Отрицательное отношение критики приложилось по инерции и к повести «Впрок», где показаны в ироничном плане перегибы в коллективизации крестьянских хозяйств. Однако в 1933 году Андрея Платоновича включили в число писателей, изучавших жизнь после революции в Туркменистане; в результате двух поездок туда он напишет рассказ «Такыр» и повесть «Джан» – о распространении идей революции среди восточных народов, полностью опубликованную, правда, лишь в 1964 году.
Произведения Платонова конца 20-х – начала 30-х годов становятся, тем не менее, заметной и неотрывной частью советской литературы: сатирическая повесть «Город Градов», разоблачающая туповатых бюрократов, исповедующих «принципы обезличивания человека с целью перерождения его в абсолютного гражданина с законно упорядоченными поступками на каждый миг бытия», научная фантастика «Эфирный тракт» – повесть из времен царя Петра Первого, однако навеянная периодом работы писателя инженером-мелиоратором в Тамбове, «Ямская слобода» – из истории родных мест, «Сокровенный человек» – о Гражданской войне, когда крестьяне в поисках лучшей доли идут на смерть, в отличие от белых офицеров, заботящихся о себе, а также отрывки из «Чевенгура». Не оставляет писатель и публицистику, печатая статьи под псевдонимами Ф. Человеков и А. Фирсов об А.С. Пушкине, Э. Хемингуэе, К. Чапеке, А.С. Грине, Н.А. Островском, К.Г. Паустовском, а в 1937 году выходит книга прозы Платонова, где собраны многие лучшие его вещи. В предвоенное время он пишет повести и рассказы «Ювенильное море», «Фро», «В прекрасном и яростном мире», «Бессмертие», заслужившие похвал со стороны коллег, «Старый механик» – именно здесь герой произносит ставшую знаменитой фразу: «А без меня мир неполный». Неожиданный арест пятнадцатилетнего сына Платона за политический проступок и осуждение на десять лет чуть было не выбили Андрея Платоновича из писательской колеи, если бы не Шолохов, который разговаривал об этом со Сталиным, после чего Платона вернули домой.
Нападение немецко-фашистских варваров на Советский Союз всколыхнуло патриотические чувства советского народа, сплотив и тех, у кого был коммунизм в сердце, и тех, кто сомневался, и тех, кто сопротивлялся поначалу. «Великая Отечественная война 1941–1945 годов» – термин нынче почему-то малоупотребляемый и в коммунистической прессе – верно передает исторический размах битвы русского народа и других народов СССР с гитлеровским нашествием. Находясь в Уфе, Андрей Платонов написал рассказы «Броня», «Неодушевленный враг», «Крестьянин Ягафар», пьесы «Без вести пропавший», «Избушка возле фронта». В июле 1942 года он в звании капитана едет с удостоверением газеты «Красная звезда» на фронт. «Платонов был человеком мужественным, самоотверженным, – вспоминал главный редактор Д. Ортенберг. – Он обходил штабы фронтовые, армейские, даже дивизионные, не задерживаясь там, а свой путь держал в полк, в батальоны, в роты, в окопы, в блиндажи наши, встречаясь с героями своих очерков, вел с ними беседы, составлял анкеты, брал интервью. Платонов любил слушать. Через отдельные реплики, слова он понимал, чувствовал настроение бойца, его душу. Вот почему он и рвался на передний край, где по-настоящему можно было увидеть боевую жизнь людей...»
В военные годы вышло несколько сборников его прозы, а свеженаписанные очерки и рассказы Платонов публиковал и в журналах «Знамя», «Октябрь». Один из лучших рассказов о войне – не только у него самого, но и вообще в советской литературе – «Оборона Семидворья» – написан был в 1943 году и напечатан в №№ 5–6 «Знамени» (вспомним, что 4 января 1943 г. умер от туберкулеза Платон, а 11 октября того же года у Платоновых родилась дочь Мария). Изображая, казалось бы, обычный эпизод войны, писатель всесторонне передает чувства и мысли главного героя – лейтенанта Агеева, выразительно рисует его портрет: «Прежде он был моряком, потом его спешили в составе морского экипажа, и он пошел воевать по степям и равнинам, не зная до сей поры ни ранения, ни смерти. Он был велик ростом, но родители его родили, а земля вскормила столь прочным существом, что никакое острие нигде не могло войти в его твердо скрученные мышцы, – ни в руки, ни в ноги, ни в грудь, никуда. Пухлое лицо Агеева имело постоянно кроткое, доверчивое выражение, отчего он походил на переросшего младенца, хотя ему сравнялось уже двадцать пять лет; но маленькие карие глаза его, утонувшие под лбом, светились тлеющими искрами, тая за собой внимательный и незаметный разум, опытный, как у старика». Он «давно понял, что на войне бой бывает кратким, но труд долгим и постоянным».
Разнообразны и характеры красноармейцев: старшина Сычев смотрит на войну «как на хозяйство, в котором, как хлеб в колхозе, должна в изобилии производиться смерть неприятеля, и он аккуратно считал и записывал труд своей роты по накоплению нашего врага». О других, погибших, Агеев говорит: «Товарищи, четырех из нас нет. Они уснули долгим сном, наши бойцы. Антонов мог писать стихи в газете, в нем умер Пушкин, не написавший главных сочинений. Петенко мог быть великим ученым-механиком, он имел медаль Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, и в уме его погиб такой же великий машинист, как Уатт или Ползунов, о которых я вам читал вслух по книгам, когда мы стояли в резерве», и наставляет живых: «Помни – смерти нет, если мы отстоим нашу Родину, где живет истина и разум всего человечества». Смертельно раненный, Агеев всматривается в восходящее солнце: «Ничего, – решил он, – хоть ты не потухай!» – автор же замечает: «И когда его предсмертный изнемогший дух снова возвысился в своей последней силе, чтобы и в гибели рассмотреть истину и существовать согласно с ней, у него появилось предчувствие, что мир обширнее и важнее, чем ему казалось дотоле, и что интерес и смысл человека заключается не в том лишь, чтобы обязательно быть живым. И в отречении своем от уходящей жизни Агеев доверчиво закрыл глаза».
Сегодня настала пора освободиться от штампов зарубежных и местных антисоветчиков, истолковывающих произведения Платонова так, чтобы приблизить его к своим неблаговидным целям и скомпрометировать идеи коммунизма, делая вид, будто сатира вовсе и не сатира, а, мол, реализм, и попирая, таким образом, особенности литературных жанров. Нет, в «Чевенгуре» автор показывает не «трагедию идеалиста, отрицающего абсолютные нравственные нормы, верующего в утопию социализма и в итоге бессмысленно приносящего себя в жертву этой утопии», как пишет М. Геллер (Париж, 1972 и 1982 гг.), а поиски героем лучших путей к человеческому благоденствию, и он гибнет не зря, но именно в этих поисках. В гротескно-философском с элементами реализма романе «Котлован» изображены неудачи, которые могут быть с людьми, если каждый не будет жить осмысленно, бороться за настоящее и предстоящее не сугубо эгоистически, ощущая лишь «общую грусть земли и тоску тщетности», и не исподволь, а среди подлинно свободных и думающих борцов.
В рассказе «Афродита» Платонов верно говорит: «Советская Россия тогда только начала свою судьбу. Народ направился в великий безвозвратный путь – историческое будущее, куда еще никто впереди него не шествовал». Недаром после войны он обращается к обработке русских народных сказок, где ищет исконные связи неразрывного сознания русского народа, отображает извечную мечту о справедливой жизни и свободном труде, изданные при заботливом содействии Михаила Александровича Шолохова, который всегда поддерживал его – и когда умер сын Платон, и когда писатель, прикованный к постели, угасал...
Андрей Платонович Платонов остался верен идеалам молодости, лишь уточняя их содержание и делая поправки на текущее время. Скончался он 5 января 1951 года, похоронен на Армянском кладбище, где теперь покоятся жена Мария Александровна, сын Платон и дочь Мария, это рядом с православным Ваганьковским кладбищем. На могиле его установлен черный мраморный обелиск, в Воронеже – памятник в рост, на домах, где он жил, – мемориальные доски. В некрологе, подписанном ведущими советскими писателями, названы этапы его литературной работы, в заключение говорится: «Андрей Платонов был кровно связан с советским народом. Ему посвятил он силы своего сердца, ему отдал свой талант».
Таким видится творчество писателя и сейчас.
Такой была его гражданская позиция.
Так поступал он, как и писал.

Эдуард ШЕВЕЛЁВ

http://sovross.ru/articles/1884/45428


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Чт ноя 07, 2019 7:01 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 9134
Слово о Настоящем Человеке

Газета "Правда" №124 (30911) 8—11 ноября 2019 года
4 полоса
Автор: Виктор ТРУШКОВ.

В редакцию «Правды» он пришёл со статьёй, в которой каждая строчка источала возмущение целенаправленным и последовательным уничтожением авиационной промышленности в России. Теперь счёт опубликованных нашей газетой статей Георгия Петровича Шибанова приближается, по его подсчётам, к ста. Практически каждая из них была событием для газеты. То, что автор — учёный, мы узнали сразу. А о том, что он — заслуженный деятель науки и техники РФ, лауреат Сталинской премии, генерал-лейтенант, узнавали, так сказать, по частям и много позже, благодаря какой-нибудь случайно оброненной фразе. Каждое такое новое знание убеждало, что Г.П. Шибанов — Настоящий Человек. А при подготовке этого очерка стало известно, что в его жизни был и такой эпизод: сбитый американцами в приграничной зоне молодой лейтенант шесть суток добирался до ближайшего таёжного зимовья… Написать об этом Настоящем Человеке, которого «Правда» на днях поздравляла с 90-летием, просто необходимо.

В Звёздном городке

В конце 1969 года офицер Шибанов прибыл для прохождения службы в Звёздный городок. Перед новым начальником отделения безопасности космических полётов руководство Центра подготовки космонавтов сразу же поставило задачу скрупулёзно проверить всё, что было связано с гибелью Ю.А. Гагарина и В.С. Серёгина, а также с катастрофой, унёсшей жизнь В.М. Комарова, с которым Георгий Петрович вместе учился в Военно-воздушной инженерной академии имени проф. Н.Е. Жуковского. На высказанное сомнение в целесообразности этой работы, так как в архивах хранятся 13 томов уже дважды проведённых исследований о гибели первого космонавта планеты, начальник центра генерал-майор Н.Ф. Кузнецов объяснил, что отчёты-то есть, но в СМИ, как снежный ком, растут домыслы и распространяются слухи, которые не только сдобрены ложью, но и противоречат даже здравому смыслу. А тут ещё в районе гибели Ю.А. Гагарина и В.С. Серёгина был найден забитый деревом отрезок трубы, который даже космонавты заподозрили в причастности к трагедии. К тому же «из области фантастики» в ту пору в «Правде» вышла статья генерала С. Белоцерковского и космонавта А. Леонова…

После нового изучения трагических событий начальник центра генерал Н.Ф. Кузнецов и помощник Главнокомандующего Военно-Воздушными Силами по космосу генерал Н.П. Каманин предложили Шибанову изложить причины случившегося генеральному директору ассоциации «Российская пресса» В.Г. Тамарину.

Вот как рассказывал об этом в интервью Георгий Петрович:

«Причина гибели Серёгина и Гагарина одна: ошибка экипажа, появлению которой могла способствовать сплошная облачность в диапазоне высот от 250 до 4200 метров. Техника была исправна, никаких внешних воздействий на самолёт не было. Ни спутной струи от других самолётов, ни птиц, попавших в самолёт, ни радиозондов, ни сдвигов ветра и воздушных вихрей. Для истребительной авиации подобная ошибка является классической. Кстати, совершают её обычно лётчики первого класса, которым разрешены полёты в сложных метеоусловиях. Психологически человек всегда желает увидеть не сплошное «молоко» перед глазами, а различимые визуально ориентиры, он невольно в процессе снижения постепенно отжимает ручку управления на себя. В общем, скорость сближения с землёй возрастает. При встрече с землёй у экипажа Серёгина — Гагарина признаков штопора не было. Экипаж пытался выводить машину из пикетирования, но времени и высоты у него не хватило. Кстати, за 10 лет, предшествовавших этой катастрофе, было потеряно по аналогичной причине более 20 истребителей».

Говоря о гибели В.М. Комарова, Шибанов указывал на несколько причин. Но при этом отмечал: «В основе их лежала единая первопричина: отклонение от требований обеспечения безопасности полётов в процессе проектирования и последующих испытаний космической техники. Перед последним полётом Комарова было выполнено три технологических запуска космических кораблей типа «Союз» в беспилотном варианте, и все запуски оказались неудачными. Тем не менее под давлением властных структур было принято роковое решение о запуске очередного корабля типа «Союз» в пилотируемом варианте без катапультного кресла и без скафандра. После гибели Владимира Михайловича было признано, что все отказы, проявившиеся в его полёте, имели место и при выполнении технологических запусков».

Г.П. Шибанов и в интервью с Тамариным, и позже всегда подчёркивал, что «Комаров был мужественным человеком. Он прекрасно осознавал неготовность нового корабля к полёту, но отказаться не мог. Незадолго до полёта был вечер однокашников ВВИА имени проф. Н.Е. Жуковского. Моя супруга несколько раз танцевала с Владимиром и по окончании вечера высказала мне свою озабоченность: «Володя сегодня какой-то не похожий на себя. Я его спросила: «О чём грустишь? Ты же уже утверждён командиром корабля на очередной полёт!» Он мне ответил, что этому был бы рад, если бы была подтверждена надёжность всех систем нового корабля. А сейчас пока радоваться нечему».

Всю дальнейшую работу отделения безопасности космических полётов Георгий Петрович направил на постоянное выполнение научно-исследовательских, научно-экспериментальных работ и на проверку каждой стадии космического полёта через призму обеспечения его максимальной безопасности. Под этим углом зрения его отделение проверяло процесс подготовки кораблей к запуску и отслеживало полёт непосредственно с основного пункта управления. После каждого полёта проводился его скрупулёзный анализ. Особое внимание уделялось замечаниям и пожеланиям космонавтов, их указаниям на негативные моменты, которые обнаружились при работе не только с системами космического корабля, но и с научным оборудованием и инструментом.

Такой подход получал поддержку у тех, кто возглавлял освоение космоса в СССР. Но Г.П. Шибанов познал и обратную сторону этого подхода. Его планы по защите докторской диссертации на новом месте службы были существенно скорректированы. Подготовленная перед переводом в Звёздный диссертация Н.П. Каманиным была… отвергнута как не соответствующая профилю работ Центра подготовки космонавтов. Генерал, учитывая научный и практический опыт Георгия Петровича, рекомендовал ему подготовить к защите исследование автоматизации процессов испытаний, контроля и технической диагностики бортового оборудования космических аппаратов военного назначения. Тема была действительно интересной, к тому же у Шибанова уже были значительные наработки по математическим моделям контроля и диагностики бортовых систем. В конце 1971 года он представил докторскую диссертацию по новой теме, защита которой прошла без единого «чёрного шара». Что касается первой диссертации, то на её основе вместе со своими учениками молодой доктор технических наук подготовил монографию, которая через пять лет вышла в свет.

За исследования по улучшению космической связи и связи между разбросанными по стране измерительными пунктами Г.П. Шибанову было присвоено звание «Почётный радист СССР». Кстати, незадолго до передислокации в Звёздный городок он получил почётное звание «Заслуженный изобретатель РСФСР». Да и вообще в военную космонавтику он пришёл уже зрелым высококвалифицированным исследователем.

Последним штрихом, завершающим службу в Звёздном городке, для доктора технических наук Г.П. Шибанова стала ещё одна защита диссертации. Кандидатской. По психологическим наукам. Нет, соискателем был не он, а его старинный товарищ Георгий Тимофеевич Береговой. Шибанов вспоминает, что таким взволнованным он не видел своего тёзку никогда прежде. Доложил содержание исследования Береговой отлично, на вопросы отвечал толково. Но его выводы требовали замены на пилотируемых космических аппаратах левой и правой ручек управления. Между тем представители промышленности были против какой-либо серьёзной доработки органов управления пилотируемых космических кораблей. Разгорелась дискуссия, градус которой серьёзно нарастал. Как говорит Шибанов, «диссертант стал на упор». Его поддержал не только старый товарищ, но и «неведомая старушка», которая оказалась известным ленинградским психологом. В общем, защита прошла успешно.

Дорога в Звёздный

Начало жизни у Жоры Шибанова не было белым и пушистым. 1937 год на несколько лет разлучил его с отцом, мальчик оказался у бабушки. Поддавшись уговорам двоюродного брата-баламута, сбежал из дома, став беспризорником. После того как на Казанском вокзале столицы железнодорожник, осматривавший вагоны, вытащил мальчишку из «собачника», милиционеры доставили его в детский дом. Он до сих пор помнит позвякивание боевых наград да красные и жёлтые полоски за полученные в боях ранения на гимнастёрках капитана и старшего лейтенанта, сопровождавших его. В автобиографической книге «Жизненные вехи», спустя 56 лет после тех событий, Шибанов написал: «Приходится только удивляться прозорливости тех, кто в ту тяжёлую для страны пору отвечал в государстве за сохранение и воспитание молодого поколения, в том числе и детей репрессированных родителей, сирот и так называемых трудных подростков».

Георгия передали в качестве воспитанника на военную базу №77 ВВС, которая дислоцировалась в подмосковном Павшине. В июле 1943 года он, работая слесарем, сдал экстерном экзамены за неполную среднюю школу, и его направили на дальнейшую учёбу в филиал Московского авиационного техникума, находившийся в Филях при авиазаводе. После окончания техникума Шибанов оказался снова на бывшей военной базе №77, которая к тому времени была преобразована в Центральную научно-экспериментальную базу ВВС. Принятый в качестве слесаря 5-го (!) разряда, он вскоре был назначен старшим техником-конструктором в ОКБ. Одновременно Георгий занимался в Московском вечернем машиностроительном институте. А тут ещё последовало приглашение в знаменитый ЦАГИ. Молодой конструктор быстро вписался в творческий коллектив лаборатории. Когда в апреле 1950 года Шибанова призвали в ряды Вооружённых Сил, он был уже лауреатом Сталинской премии.

Летом того же 1950 года матроса Шибанова направили на учёбу в Киевское авиационно-техническое училище. Выпускнику, получившему диплом с отличием, к тому же известному в училище спорт-смену, предложили остаться инструктором. Но молодой лейтенант это предложение отклонил и был направлен в Венгрию. При проверке документов на станции Чоп пограничники сказали, что ему приказано ехать в Москву. В Главном штабе ВВС молодой офицер получил назначение в разведывательный авиационный полк, базировавшийся в Приморском крае. После четырёхмесячной переподготовки Георгий стал лётчиком.

В апреле 1953 года на самом северном участке границы между КНДР и СССР самолёт Шибанова был подбит американским истребителем. Нарушилась работа двигателя и отказала радиосвязь. До аэродрома дотянуть не удалось. Пришлось прыгать с парашютом. Когда завис между двух сосен, услышал взрыв покинутой машины. До отмеченного на карте зимовья добирался шесть суток. По радиостанции зимовья связался с командованием. Через два часа из полка прибыл вертолёт. Георгий Петрович вспоминает, что через сутки к месту взрыва самолёта была направлена группа специалистов для проверки его показаний. Она подтвердила случившееся. В акте комиссии было указано, что лётчик в сложившихся условиях действовал грамотно.

Летом 1953 года официально закончилась война в Корее. Тем офицерам-дальневосточникам, которые пожелали поступать в военные академии, разрешили сдавать вступительные экзамены. После окончания академии в 1959 году и присвоения звания «старший лейтенант-инженер» Шибанов получил назначение в Научно-исследовательский институт эксплуатации и ремонта авиационной техники (НИИЭРАТ) ВВС, в котором уже дважды до этого поработал. Первый раз, когда он имел ещё название «77-я военная база ВВС». Второй — после окончания техникума. Во время службы в этой части Георгий Петрович защитил кандидатскую диссертацию, получил 25 авторских свидетельств на изобретения, опубликовал более 20 научно-технических статей. В 1969 году решением комиссии Главного управления кадров Министерства обороны, проверявшей НИИЭРАТ ВВС, ему было предложено переехать в Звёздный городок.

Под командованием маршала Кутахова

Сразу же по прибытии из Звёздного в четвёртый раз в одну и ту же организацию (правда, у неё вновь обновилось название, теперь это был 13 ГосНИИ ЭРАТ ВВС) Г.П. Шибанов должен был заняться не только расследованием причин аварий и катастроф, но и проблемами, связанными со снижением их негативного влияния на безопасность полётов, на боеготовность строевых частей ВВС. Перед ним стояла задача повышения эффективности боевого применения новых средств поражения. Она была особенно значима уже потому, что на вооружение ставились летательные аппараты 3-го и 4-го поколений. Между тем боеспособность строевых частей неизбежно снижалась из-за отсутствия необходимых средств механизации многих видов работ в условиях даже стандартных аэродромов. И таких проблем накопилось немало.

Поэтому в соответствии с приказом Главкома ВВС Главного маршала авиации (в советской «табели о рангах» это звание приравнивалось к званию Маршала Советского Союза) П.С. Кутахова осуществлялось скрупулёзное исследование практически всего авиационного вооружения и бортового оборудования. Цель этих работ, в которые активно включился Г.П. Шибанов, состояла в том, чтобы обеспечить возможности восстановления и повышения их работоспособности и решения широкого круга связанных с этим проблем. Как объясняет Георгий Петрович, «в понимании Кутахова вопросы надёжности авиационной техники и обеспечения безопасности полётов выступали как само собою разумеющиеся. Главком вникал в существо выявленных при эксплуатации проблем, которые зачастую были связаны с конструктивно-производственными и технологическими недостатками, допускавшимися при изготовлении комплектующих изделий. Поэтому он не ограничивался требованиями к промышленности по улучшению качества выпускаемых ею изделий, а командировал представителей ВВС, хорошо знавших условия их эксплуатации, на заводы-изготовители и в ОКБ. Перед офицерами ставилась задача оперативно выяснять причины недочётов и на месте устранять их».

Поэтому к обязанностям Шибанова руководить подготовкой научно-исследовательских кадров добавлялся большой объём работы, связанной с командировками на заводы и в научные организации. За серию таких командировок, в которых офицер-учёный проявил серьёзную инициативу, П.С. Кутахов наградил Георгия Петровича именными часами. Но продолжение разговора было весьма своеобразным: Главком сообщил, что командирует его в 1-ю Особую дальневосточную армию, так как планируется её полное перевооружение. Шибанову предстояло в течение двух месяцев проходить стажировку в качестве заместителя командарма. А заместитель Главкома, инструктируя его перед командировкой, заметил, что он там будет не просто стажёром, но ещё и полномочным представителем Главнокомандующего ВВС.

Вернувшись с Дальнего Востока, Шибанов жадно занялся любимым делом — научной работой. Под его руководством были выполнены и защищены 4 кандидатские диссертации, по двум докторским диссертациям он был научным консультантом. Были подготовлены и изданы две монографии. А ещё научные статьи, исследовательские отчёты, доклады на конференциях…

И вдруг продуктивная научная деятельность была внезапно оборвана, так как Главком был серьёзно озабочен состоянием дел в ВВС Туркестанского военного округа. Планировавшаяся командировка в качестве стажёра заместителя командующего ВВС ТуркВО на 1981 год была на целый год приближена. И вновь предстояло быть не столько стажёром, сколько полномочным представителем Главкома ВВС.

Г.П. Шибанов вспоминает: «В конце инструктажа я спросил начальника института генерала А.М. Тихомирова: «Чем вызвана необходимость реализации мною фактически инспекторских функций? Приказ Главкома ВВС — для меня святое дело, и я не пытаюсь его обсуждать, но те задачи, которые поставлены им, в привычные рамки стажировки как-то не укладываются…» На этот вопрос А.М. Тихомиров ответил мне фразой: «Я не хотел бы додумывать за Главкома ВВС, но, по-видимому, причина основная кроется в том, что донесения из ДРА и Ташкента часто не стыкуются между собой».

«Стажировка» реально включала инспектирование ключевых авиачастей округа. Не были исключением и части 40-й армии, дислоцированные в Кабуле, Кандагаре, Джалалабаде и других местах.

Своеобразной точкой, завершавшей «стажировку» Г.П. Шибанова в ТуркВО, стало отчётно-выборное партийное собрание коммунистов инженерно-авиационной службы объединения. Георгий Петрович отметил, что на нём люди выплёскивали свою тревогу. На собрании выступил каждый второй присутствовавший. Все говорили о наболевших вопросах, которые наиболее рельефно проявлялись на фоне боевых действий в Афганистане. Примечательно, что своеобразным продолжением стала лекция-доклад «полпреда» главного командования ВВС. После часового выступления Шибанова ещё полтора часа заняли ответы на вопросы.

Через два дня П.С. Кутахов, ознакомившись с письменным докладом о командировке, вызвал генерала и попросил дополнительно к отчёту представить дневник, на основе которого был составлен отчёт. Шибанов вспоминает, что «с дрожью в голосе» он выдавил из себя вопрос: «Почему вы решили, товарищ Главнокомандующий, что должен быть ещё какой-то дневник?» «А потому, — ответил он, — что без подробного дневника такой отчёт составить невозможно».

Павел Степанович, беря в руки небольшую коричневую книжицу, сказал: «Верну дневник в целости и сохранности. Хочу посмотреть на истинное положение в частях, где вы побывали, а не на мёртвый документ в виде рафинированного отчёта».

Через несколько дней Главком вызвал Георгия Петровича на беседу по результатам стажировки. Возвращая дневник, сказал: «Здесь жизнь частей отражена как в зеркале — берегите его пуще глаза».

После беседы маршал написал на отчёте такую резолюцию:

«Членам Воен. Совета. К очередному заседанию подготовить предложения по устранению отмеченных в отчёте недостатков.

Начальнику тыла — не советую далее испытывать моё терпение. Если к 15.12.1980 Андреев не наведёт порядок в тыле ВВС ТуркВО, то, с учётом военного времени, им займётся военная прокуратура».

Показательна ещё одна история, связанная с П.С. Кутаховым и Г.П. Шибановым.

В управление, возглавляемое Шибановым, был направлен помощником начальника политуправления по комсомолу капитан, который в своё время был задержан с поличным представителями особого отдела при выполнении им валютных операций с иностранцами. Но политотдел не передал его в военную прокуратуру, а направил продолжать службу в военный НИИ. Однако валютные операции тот так и не оставил, а вдобавок к ним занялся вымогательством у тех, кто стремился незаконно попасть в гаражный кооператив.

Когда генерал рассказал об этом Главкому, Кутахов удивился: «Что же вы держите такого мерзавца?» Георгий Петрович ответил: «Нам велят воспитывать офицера, а не пытаться избавиться от него». Тогда маршал сказал: «Пишите жалобу на моё имя и копию начальнику политуправления ВВС генералу Морозу». Через месяц секретарь комсомольской организации управления за потерю офицерской чести приказом Главкома ВВС был уволен с действительной военной службы.

Но история имела продолжение. В 1982 году командующий ВВС Московского военного округа генерал Дмитриев после инспекции одного авиаполка написал представление на увольнение в запас за потерю офицерской чести того самого капитана, который стал уже подполковником и занимал должность заместителя командира полка по политчасти. П.С. Кутахов, получив донесение, приказал провести дознание и выяснить, как однажды уже уволенный офицер опять оказался в ВВС на действительной военной службе. Стало известно, что уволенного капитана призвали вновь в армию по представлению, сфабрикованному полковником Волкогоновым, который в ту пору ведал кадровыми вопросами Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота. Приказом Главного маршала авиации этот прохвост был повторно уволен с прежней формулировкой.

Шибанов уже в «ельцинские» времена, после смерти Кутахова, вновь встретился с этим «особо ценным политработником», как его характеризовал Волкогонов, в Харькове, куда приезжал на оппонирование докторской диссертации. Сей кадр был теперь генерал-майором украинской армии и военным советником президента самостийной Украины. В конференц-зале Военной академии, которая тогда ещё носила имя Маршала Советского Союза Говорова, где собрались более 300 докторов и кандидатов наук из военных вузов, этот недавний армейский политработник уверял собравшихся, что главным вероятным противником Украины является Россия. Георгий Петрович признаётся, что от «неправомерных действий» его удержал начальник академии. Но на выходе из зала Шибанов сказал всё, что думал об этом генерале-скороспелке, ему в лицо. Напомнил, что новоявленный «патриот Украины» призывал воевать со своей Родиной, что, судя по личному делу, у него на Урале живут мать с отцом, сестра и два брата, — выходит, с ними он решил воевать. В ответ Шибанов услышал, что все его политические призывы не стоит принимать всерьёз, что он всего лишь… выполнял служебные обязанности.

Прав был П.С. Кутахов, когда этого «фрукта» назвал мерзавцем.

Кстати, Г.П. Шибанов и сегодня утверждает: «Из семи Главкомов ВВС, с которыми пришлось соприкасаться по работе, не было равного Кутахову. Этот выдающийся государственный деятель и непревзойдённый руководитель ВВС оставил о себе неизгладимую память Гражданина с большой буквы, человечного Человека, истинного патриота Советского Отечества».

Только не надо думать, что Шибанов так почтительно относится ко всем высоким начальникам, под чьим началом ему пришлось служить. В 1989 году, когда Георгий Петрович уходил в запас, сослуживцы, несмотря на все его возражения, настояли организовать торжественные официальные проводы. Тогда он попросил, чтобы на проводах не было его начальника — заместителя министра обороны генерала армии В.М. Шабанова и его первого заместителя С.Ф. Колосова. Организаторы мероприятия хотя и не были удивлены, но сильно озадачены. Георгий Петрович рассказал, что на «проводы» личный состав собрали на пять часов раньше запланированного прежде часа, «а посему никого лишних там не было».

Что касается Павла Степановича Кутахова, то из 70 прожитых лет советской военной авиации он отдал практически полвека. Участвовал в советско-финляндской войне в качестве командира звена, прошёл всю Великую Отечественную и закончил её командиром полка, лично сбил 14 самолётов противника и 24 — в группе, в 1943 году получил звание Героя Советского Союза (второй Золотой Звезды Героя был удостоен в 1984 году, за несколько месяцев до смерти). На трёх съездах избирался членом ЦК КПСС, 15 лет был Главнокомандующим Военно-Воздушными Силами великой державы.

На службе Родине, но не буржуйскому режиму

Так случилось, что сейчас мы часто перезваниваемся с Георгием Петровичем. Разговор почти всегда начинается стандартно — одной из двух его фраз: «Вчера прилетел из командировки» или «Завтра улетаю в командировку». Да, с действительной военной службы он уволился 20 лет назад, но с Военно-Воздушными Силами не расстался. Эти два десятилетия он работает ведущим научным сотрудником Государственного лётно-испытательного центра имени В.П. Чкалова.

Равнодушным Шибанов никогда не был. Теперь его душа болит прежде всего за судьбу России. Постоянный читатель «Правды» в этом, думаю, не сомневается: острые, актуальные, почти всегда государственного масштаба публикации крупного учёного неизменно привлекают внимание. Поэтому рассказывать о гражданской позиции Г.П. Шибанова нет необходимости. А вот предоставить ему слово, чтобы он сам изложил свою оценку некоторым воистину историческим событиям, думаю, необходимо. Я же предложу фрагменты из его большого монолога, каковым стала его книга «Жизненные вехи». Давайте так и поступим.

«Проведённый анализ всех выполненных на орбитальной космической станции (ОКС) «Мир» ремонтных и профилактических работ показал её высокую ремонтопригодность и контролеспособность. Анализ состояния всех блоков станции позволил сделать научно обоснованное заключение о том, что она может функционировать ещё не менее 10 лет, а при подстыковке к ОКС имевшегося в наличии функционально-грузового модуля и использовании его в качестве базового можно продлить время активной работы ОКС «Мир» и до 15 лет.

Вскоре от Главкома ВВС поступило указание о необходимости проведения дополнительного анализа, поскольку, мол, в правительстве озабочены очень часто возникающими на ОКС предпосылками к лётно-космическим происшествиям, требующим выполнения частых и с каждым разом усложняющихся ремонтных операций. В связи с этим правительство устами В.Черномырдина поставило вопрос: «Может быть, всё же завершить эксплуатацию станции, пока не погиб какой-нибудь экипаж, и присоединиться к проекту создания МКС?» И наше командование в сопроводительном письме после этого высказывания В. Черномырдина дало указание: «Подумайте об этом!»

Однако думать было некогда, поскольку для «проведения дополнительного анализа» давалось… не более одних суток. Я вынужден был подтвердить ранее сделанное мною «Заключение» и отметил, что оно базируется на анализе конкретных данных, а какой-либо дополнительной информацией, которая бы опровергала моё «Заключение», не располагаю. Моё удивление и возмущение было беспредельным, когда примерно через месяц я получил в министерстве (промышленности, науки и технологий. — В.Т.), возглавляемом И. Клебановым, информацию о том, что правительство приняло решение затопить ОКС «Мир». Основанием для этого послужило то обстоятельство, что базовый модуль отслужил свой гарантийный срок. В то же время у России имелся резервный функционально-грузовой модуль, о наличии которого я упоминал выше и который мог бы быть использован в качестве базового модуля ОКС «Мир». Близнец же имевшегося у нас функционально-грузового модуля уже много лет используется как базовый в составе МКС.

Господа Коптев и Клебанов при молчаливом согласии В. Путина совершили преступление перед народом России, затопив вместе с отслужившим свой гарантийный срок базовым модулем научные модули и более 20 тонн уникальной научной аппаратуры, отдельные образцы из состава которой даже не успели использовать по своему прямому назначению ни одного раза. Изумляет то, что г-н Коптев (гендиректор Российского космического агентства) не соизволил даже использовать возможность доставки с ОКС «Мир» образцов материалов и элементов конструкции, которые в реальных условиях эксплуатации находились столь длительное время. Это же бесценный дар для науки и для разработчиков космических систем ближайшего и даже отдалённого будущего.

Впечатление такое, что господа Клебанов и Коптев, а иже с ними и В. Путин выполнили заказ тех, кто пожелал прекратить в России все работы, связанные с пилотируемой космонавтикой. За патриотической риторикой этих господ явно просматривается неудержимое желание заставить остатки нашей науки и промышленности работать во славу США и их сателлитов по НАТО. Этим же можно объяснить и то, что грязными руками Б. Ельцина и В. Черномырдина в угоду США были прекращены все работы по уже созданному в пилотируемом варианте кораблю «Буран» и наиболее экономичной для своего класса и экологически чистой ракеты-носителя «Энергия». В пожарном порядке после подъёма «Бурана» на самолёте-носителе «Мрия» и выполнения 24 полётов «Бурана» со взлётно-посадочной полосы были расформированы отряды космонавтов и обескровлен сложнейший уникальный испытательный термобарокамерный комплекс в составе ГЛИЦ им. В.П. Чкалова».

«В качестве дополнительной нагрузки меня в октябре 1993 года избрали президентом Отделения информационного обеспечения процессов проектирования и испытаний сложных и больших систем авиационно-космического назначения Международной академии информатизации. В отделение входили 25 лауреатов Ленинской и лауреат Сталинской премий, 14 лауреатов Государственных премий СССР и международных премий, 10 заслуженных деятелей науки и техники России, два заслуженных деятеля науки России, заслуженный изобретатель РСФСР, заслуженный военный лётчик СССР, Герой России и два лётчика-космонавта СССР, которые были дважды Героями Советского Союза.

Наши исследования привели нас к серьёзно аргументированному выводу о невыгодности участия России в проекте создания МКС. Однако правительство с подачи В. Черномырдина и Ю. Коптева всё же приняло решение, диаметрально противоположное мнению высококлассных специалистов. В результате на шею России повесили 12 блоков, или модулей, имеющих самостоятельное функциональное назначение, из 36, которые были предусмотрены по проекту при участии в нём 18 стран. Причём мы должны были разрабатывать такие блоки и модули, по которым у всех стран, участвующих в данном проекте, практически не было ни научного, ни технического задела. США же изготовили и запустили после этого лишь проставку между этими модулями (так называемый модуль «Юнити»), представлявшую собой обычную большеразмерную бочку без какой-либо аппаратуры.

При этом представители США начали нагло нам «наступать на глотку», используя некоторые пробелы в подписанном договоре, и требовать выдачи практически задаром всего того, на создание чего у США, Канады, Японии и Европы понадобилось бы ещё минимум 15 лет, не говоря уже о десятках миллиардов долларов.

До рокового для Отделения 1998 года, когда его дальнейшая работа на благо развития авиации и космонавтики была по воле Чубайса, Коха и Уринсона пресечена, членами Отделения по результатам своих исследований было опубликовано более 300 статей в научно-технических изданиях. Подготовлено несколько научных монографий и словарей-справочников...»

До чего же всё-таки мала газетная полоса!

https://gazeta-pravda.ru/issue/124-3091 ... cheloveke/


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Чт янв 02, 2020 1:20 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 9134
Гений простых решений.
Памяти "советского Паскаля" Николая Дмитриева


Дана человеку заповедь "возделывать и хранить" — с него и спрос. Каждый ответ держит: какой талант от Бога принял — такой и вернул, отдал приумноженным. Талант в науке особый, значимый. Это понятно: наука освещает земной путь человечества, а цели науке ставит сама жизнь.
Саров, неразрывный с именем преподобного святителя Серафима, признанная святыня России, — что мы знаем о нём? Сменивший много имён, изведавший много судеб. Город-личность. Город-тайна, долгие годы — невидимка на карте. Затворены его двери. С 1947 года Саров — объект с особым режимом, опора ядерной безопасности России. С той поры он не только "заводской работяга", здесь физики, математики решают глубинные вопросы. В них — тайна существования, защита жизни, связь с миром через разум. Творец выстраивает естественные законы развития — наука их постигает. Господь Сам — грандиозный математик, Сам — непревзойдённый физик…
Все знают: трудились и трудятся в Сарове учёные. Спросите любого — назовут имена и А. Д. Сахарова, и Я. Б. Зельдовича. Причастные к точным наукам отметят немало учёных с мировым именем — работали тут Ю. Б. Харитон, И. Е. Тамм, Д. А. Франк-Каменецкий, Н. Н. Боголюбов, Е. И. Забабахин, Г. Н. Флёров, И. В. Курчатов… Дважды и трижды Герои Социалистического Труда, лауреаты Государственных премий — их плотности на квадратный метр Сарова позавидует и столица.
Они приезжали сюда по направлению. Закалённые военным лихолетьем, неизбалованные комфортом. Умели радоваться поленнице дров у дверей, новому корпусу больницы, одноэтажному дому финского посёлка, первому рейсовому автобусу. Ореол романтичности представляет учёных отстранёнными: они, мол, "не от мира сего". Это не те люди, что после работы чистят картошку, проверяют тетрадки детей, а среди ночи встают к грудничкам... Отчасти, и так: творческая работа, связанная с напряжением всех умственных сил, не отпускает. Обычным мелочам, бывает, и места нет. Не все прагматичны. Кто-то погружён в мысли, рассеян и непонятен. Уж где-где, а в Сарове знали это. Учёный с мировым именем Х вышел погулять с детской коляской в лес, а вернулся без неё — забыл про ребёнка. Уважаемый теоретик Y пришёл в гости, а потом долго искал свои "знаменитые галоши", которые не снимал ни зимой, ни летом, а их просто помыли.
Впрочем, многим "ничто человеческое" не было чуждо. В конце 1940-х на городской пляж ежедневно подъезжал на мотоцикле "Урал" будущий лауреат госпремий Z и сразу разводил костёр — очень уж любил он речные мидии. Другой учёный, в будущем академик, С, в ожидании грузовика сам перевозил на таком же мотоцикле доски разборного коттеджа, выделенного ему, — от нетерпения…
₽ Зарубежный детектив fb2 скачатьСкачивайте электронные книги в форматах FB2, EPUB, TXT + аудиокниги.Узнать большеlitres.ru18+
Но мы хотим рассказать о явлении уникальном, особенном. Жил-был в Сарове один человек. Математик. Выделен был своей одарённостью, умом и, что уникально, человеческой скромностью. Он не увенчан достойной славой, его имя не на слуху. Не облечённый высокими званиями и должностями, он оставался непререкаемым авторитетом среди физиков и математиков Института. Для тех, кто может оценить его уровень вклада в науку, он остаётся гением, а ещё — простым человеком, товарищем, внимательным собеседником. Сотрудники, друзья вспоминают его с особенным уважением. Этот блестящий учёный, более 50-ти лет плодотворно трудившийся в Институте Сарова, — Николай Александрович Дмитриев. Он стал одним из основоположников отечественной атомной отрасли и её живой легендой.
И физики, и математики считали Дмитриева "своим". В математике его привлекала почти физическая осязаемость формул. В физике он стремился подвести под любые процессы и явления математический фундамент. У него были феноменальные аналитические способности, он решал любую задачу, которую ставил перед собой или которую ему предлагали. Был в нём огромный запас энергии. Говорил веско, слушал чутко. Никуда не торопился, и всё успевал. Проницательный. В поведении, внешнем виде — и намёка нет на авторитет. Но когда он — единственный на совещании, неважно где: у Курчатова или Харитона, — начинал говорить, наступала тишина. Замолкали Курчатов, Харитон, Зельдович. Даже министр Ванников. Потому что сказанное "Колей Дмитриевым" прекращало дискуссию: становилось больше не о чем спорить.
***

Знакомый отца послал в Народный комиссариат просвещения письмо о необыкновенном ребёнке. Мальчика вызвали в Москву, специальная комиссия под председательством наркома просвещения А. С. Бубнова и его заместителя Н. К. Крупской устроила экзамен. Коля поразил знаниями в области математики, географии, истории, литературы, обществоведения и естествознания. А 1 ноября 1933 года в газете "За коммунистическое просвещение" появилась заметка "Явление, встречающееся раз в столетие. Девятилетний математик Коля Дмитриев". Профессор МГУ И. Чистяков писал: "У ребёнка чрезвычайно большой объём знаний. Он обладает громадной способностью соображения. Несомненно, мы имеем дело с исключительной одарённостью. За свою сорокалетнюю деятельность я ничего подобного не видел. Приходилось встречаться с замечательными счётчиками, но, к счастью, он не является таким механическим счётчиком, он идёт гораздо дальше. Такие явления встречаются раз в столетие. Этот ребёнок типа Паскаля". Но Блеза Паскаля знают миллионы, а кто сегодня слышал про Николая Александровича Дмитриева? Только люди, имеющие отношение к атомному проекту.
После работы комиссии Наркомпроса семью Дмитриевых переводят в Москву. Дают приличную квартиру в доме, где жили авиатор Чкалов, детский поэт Маршак, пианист Ойстрах. Колю определили в 4-й класс опытно-показательной школы. Для него были организованы индивидуальные занятия по математике, английскому и французскому языкам (немецкий язык изучался в школе). По математике с мальчиком занимались академики Н. Н. Лузин и А. Н. Колмогоров, а также профессор М. Ф. Берг. В 13 лет Коля стал победителем общемосковской математической олимпиады. В 1939 году, в 15 лет он поступает на механико-математический факультет МГУ. Событие это было необычным и получило освещение в прессе.
Во время войны Николай Александрович вместе с университетом был в эвакуации в Казани, Ашхабаде, Свердловске, где в трудных условиях продолжал учёбу. Отец пошёл добровольцем в московское ополчение и осенью 1941-го погиб. Николай Александрович остался старшим в семье. В 1945 году он блестяще закончил учёбу в университете и поступил в аспирантуру. Первые научные работы самородка были высоко оценены математиками. Открываются блестящие перспективы в науке. Но... Потенциальный человек столетия остался неизвестным. На то были несокрушимые причины. Судьбу Дмитриева увёл от "чистой" математики август 1945 года — американские атомные бомбы взорвались над Хиросимой и Нагасаки. Много позже Дмитриев скажет в интервью: "Я ожидал, что после войны будет широкая эволюция к социализму во всем мире, и переход Запада к атомному шантажу нанёс болезненный удар моим иллюзиям. Я помню мысль, которую сформулировал тогда для себя: вот дело, которому стоило бы отдать 10 лет жизни, или даже всю жизнь — создание советской атомной бомбы".
В 1946 году Н. А. Дмитриев в должности младшего научного сотрудника был принят на работу в Институт химической физики АН СССР и зачислен в отдел члена-корреспондента АН СССР Я. Б. Зельдовича. Он, математик по образованию, быстро и успешно включился в напряжённую деятельность отдела. В период 1948-1955 годов сотрудники Зельдовича вели активную разработку первых образцов атомного и термоядерного оружия. Так началось участие Николая Александровича в атомном проекте. С августа 1948 г. он работает в теоретическом отделе Зельдовича в Сарове. Здесь уже сверкает созвездие имён: Харитон, Зельдович, Франк-Каменецкий, Леонтович, Сахаров... Все — уже академики, доктора наук.
Академик А. Д. Сахаров в своих "Воспоминаниях" (М., 1996 г., с. 158) писал: "Самым молодым был Коля Дмитриев (Николай Александрович), необычайно талантливый, в то время он "с ходу" делал одну за другой блестящие работы, в которых проявлялся его математический талант. Зельдович говорил, что у Коли, может, единственного среди нас, искра Божия. Можно подумать, что Коля такой тихий, скромный мальчик. Но на самом деле мы все трепещем перед ним, как перед высшим судией".

Он был всегда доступен, терпелив, всегда на высоте своего таланта, своих уникальных знаний. Как человек, личность, начальник и научный руководитель, Николай Александрович обладал неповторимыми, присущими только ему чертами. Он быстро схватывал суть обсуждаемого вопроса, оценивал перспективность пути решения. Советы его были поистине бесценны. Их количество не поддаётся учёту: на консультацию к нему шли физики и математики, от академиков до молодых специалистов. Заложив основы развития важнейших научных направлений, Николай Александрович отказался от учёной степени доктора физико-математических наук за совокупность научных трудов по созданию атомной бомбы без защиты диссертации.
Другая грань личности Николая Александровича — мыслитель, политик и гражданин. Он и здесь был яркой индивидуальностью. В общении с Николаем Александровичем возникала атмосфера внимания, взаимной простоты, открытости, лёгкости. С первых минут — "обратная связь", равноправие. Диалог шёл терпимо, доброжелательно, и, в то же время, со стороны Николая Александровича была твёрдость, убедительность аргументов, предельная ясность речи. В момент беседы он словно что-то созидал — настолько весомой и ёмкой была его речь.

В байдарочном походе на реке Чусовой
В 2002 году вышла книга, посвящённая памяти этого человека: Николай Александрович Дмитриев. “Воспоминания, очерки, статьи”. — Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ. За труд и творческий вклад в создание ядерного оружия Н. А. Дмитриев был удостоен государственных наград. Их перечень выглядит весьма скромно по сравнению с его заслугами. Он награждён двумя орденами Трудового Красного Знамени (1949, 1951), орденом Ленина (1961), удостоен Сталинской премии (1951) и Государственной премии СССР (1972).
ХХ век был особенным веком. Он сотворил множество трагедий и войн. Сколько принесено жертв, сколько разлито горя… Пресечь зло бывает необходимо, и для этого нужен меч. Меч нашего времени чрезвычайно опасен, даже без поражения противника. В нём — потенциальное нарушение законов жизни. И всё же… его создание может быть оправдано: "не сопротивляющийся злу поглощается им". Как бы подводя итог своей деятельности, в 1993 году на вопрос корреспондента газеты "Красная Звезда": "Что вам наиболее дорого?" — Николай Александрович ответил: "Бомба! Более полезного, чем бомба, не было. Она сдерживала угрозу. Это самое важное для тех времён. И не только для тех…" Вспомним Хиросиму. Такое могло быть и с нами!
Сегодня Саров открыл страницы своей многовековой биографии — выплеснул при возрождении храмов множество археологических артефактов средних веков и своего монастырского прошлого. Саров, испытавший второе рождение, духовное, внутреннее, — знает многое и помнит всё... Саров — созидатель, город с обещанием будущего, с многоточием. Многоточие это звонкое. А ещё Саров — город учёных. Об одном из них, замечательном человеке с уникальным талантом, напоминает мемориальная доска на доме, где он жил, и названный в его честь проезд. Его имя — Николай Александрович Дмитриев.

По материалам журнала «Дивеевская обитель»

http://zavtra.ru/blogs/genij_prostih_re ... yandex.com


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Вс фев 09, 2020 12:38 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 9134
СТАРЫЙ ЛЕНИНГРАДЕЦ
Та беседа давняя с Львом Васильевичем Успенским, выдающимся исследователем русского языка, уникальным знатоком Петербурга–Ленинграда, состоялась в его квартире на Красной (Галерной) улице, 4, и началась, помню, со стихотворения Александра Андреевича Прокофьева, скончавшегося несколько лет назад.
Стихотворение, найденное Успенским в архиве, относилось к 1945–1953 гг., писалось, может быть, по строчке, по строфе, а возможно, сразу, что называется, выдохнуто:
Я счастлив, что в городе этом живу,
Что окна могу распахнуть на Неву,
Я вижу, как зори над нею играют –
Так сильно, так ярко, что волны пылают…
Все грозы, все бури наш город осилил,
Он воин, любимый Советской Россией,
И гордый стоит он в красе небывалой,
И Ленина орден – на бархате алом.
– Мое внимание обратилось к Владимиру Ильичу Ленину рано и по причинам социально-личностным, – говорил Лев Васильевич. – Наш род происходил из дворян и из разночинцев, а Ленин был дворянином, но любимыми книгами у него были книги и дворян, и разночинцев. Октябрьская революция упразднила всю эту нелепую градацию, соединив всех нас в единый советский народ. Без всенародного единства победу в Великой Отечественной войне представить затруднительно. Я был фронтовым корреспондентом на Балтфлоте и знаю, как воевали советские люди разных национальностей – отважно, мужественно, не щадя своей жизни.
– Владимир Ильич сыграл и дальше большую роль в истории вашей семьи.
– Да, большую, если не сказать огромную. Отец мой, Василий Васильевич Успенский, всегда старался поступать по справедливости и ленинские принципы построения общества на социально справедливых началах импонировали ему. Талантливый геодезист, великолепный педагог, он с 1913 года читал лекции в «Обществе межевых инженеров» и, будучи атеистом, регулярно ходил на заседания «Религиозно-философского общества». Он мало и редко говорил про политику, но для меня не было неожиданностью, когда после Октября отец наотрез отказался участвовать в саботаже Советской власти, поступил на работу в тогдашнее городское самоуправление – в те дни главой города стал Михаил Иванович Калинин, а спустя недолгое время он стал одним из основателей и руководителей Высшего геодезического управления в Москве – оно создано было по Декрету, подписанному Лениным…
– У Ленина было много псевдонимов... Расскажите, почему его, совсем еще молодого человека, называли Стариком? Он же и умер совсем не старым, в 54 года.
– На этот вопрос четко ответил Глеб Максимилианович Кржижановский (Лев Васильевич встает, подходит к одной из книжных полок, берет книгу, листает: «За обнаженный лоб и большую эрудицию Владимиру Ильичу пришлось поплатиться кличкой Старик, находившейся в самом резком контрасте с его юношеской подвижностью и бившей в нем ключом молодой энергией, – читал Успенский. – Но те глубокие познания, которыми свободно оперировал этот молодой человек, тот особый такт и та критическая сноровка, с которыми он подходил к жизненным вопросам и к самым разнообразным людям, его необыкновенное умение поставить себя среди рабочих, к которым он подходил, как это верно отметила Надежда Константиновна Крупская, не как надменный учитель, а прежде всего как друг и товарищ – все это прочно закрепляло за ним придуманную нами кличку...»
***
Лев Васильевич Успенский родился 9 февраля (27 января) 1900 года в Петербурге. Отец – Василий Васильевич был межевым инженером, мать – Наталья Алексеевна Костюрина – дворянкой, родившейся в семье псковского помещика. С детских лет Успенский проявил тягу к языкам, к этимологии, писал стихи, однако интересовался и естественными науками, вычерчивал карты дальних стран. Поэтому и пошел, окончив гимназию К.И. Мея, учиться в петроградский Лесной институт, работал землемером и помощником лесничего в Псковской губернии, после окончания Высших курсов искусствоведения был лектором по биологии, преподавателем русского языка, черчения, обучался в аспирантуре при Институте речевой культуры, где его учителями были видные советские лингвисты – академики АН СССР В.В. Виноградов, Л.В. Щерба, члены-корреспонденты С.Г. Бархударов и Б.А. Ларин, читавший в 50-е годы лекции в Ленинградском университете для нас, филологов и журналистов. В 1928 году в сборнике «Пять искусств» Успенский опубликовал статью «Язык революции», чем вновь обозначил свою идейно-творческую позицию, напомнив также и о том, как воевал с 1920 по 1922 год рядах Красной Армии в качестве топографа штаба 10-й стрелковой дивизии, как получил тяжелую контузию в боях с белогвардейцами и бандами Булаховича. Всю свою жизнь, не считая военных лет и длительных командировок, прожил он в Петербурге, по привычке называя его Ленинградом, в понятие это включая и время основания города в 1703 году. Похоронен Лев Васильевич Успенский – он скончался 18 декабря 1978 года – на почетном Богословском кладбище...
***
В 1938 году выходит его книга «Двенадцать подвигов Геракла», а по впечатлениям своего участия в Гражданской войне он напишет повесть в рассказах «Четыре случая», «Корабли», вместе с Г. Караевым – роман «Пулковский меридиан», «В Копорском замке», «Шестидесятая параллель». Часто писал Лев Успенский и для детей. Моими любимыми журналами, помнится, были «Чиж» и «Еж», где мне запомнилось его рассказы, – они были изданы позже в книгах «Кот в самолете» и «Храбрый мышонок» – своей обоснованностью фактов, которые преподносились в увлекательной манере, с первых строк заинтересовывающей и детей, и взрослых.
К ленинградской теме Лев Васильевич подходил постепенно – прежде чем написать «Записки старого петербуржца» (1970 г., Лениздат), он публиковал в газетах заметки и статьи, которые сразу привлекали внимание читателей; именно от него узнали мы в мельчайших подробностях истории об улицах, памятниках, домах Ленинграда со стороны человека труда: «Простой рабочий, литейный мастер Хайлов отлил Фальконетово чудо, мировой шедевр – Медного всадника. Крестьянином-лодочником был Слепушкин, удивительный человек – поэт, автор многочисленных стихотворений, поэм и басен, а в то же время кирпичный заводчик, из великолепного «железного обжига» кирпича которого сооружены многие создания Росси – и театр имени Пушкина (сейчас опять Александринский. – Э.Ш.), и Главный штаб. Красой и дивом назвал Петербург Пушкин. Эту красу создал десяток гениальных творцов , но воплотили в жизнь сотни и тысячи бесконечно талантливых и безмерно порой несчастных крепостных землекопов, плотников, каменотесов, столяров. Их руками создан весь блеск и вся роскошь Северной Пальмиры, будем же вечно признательны им».
С началом Великой Отечественной войны Лев Васильевич Успенский, имея звание интенданта 3-го ранга Военно-Морского Флота, был направлен в Лебяжье – в Ижорский укрепленный район, где располагались оборонительные рубежи Кронштадта, на которые были брошены большие силы артиллерии и авиации немцев. После войны писатель расскажет, как воевал бронепоезд «Балтиец», как туда было прислано орудие с крейсера «Аврора», как получил орден Красной Звезды, как от имени красноармейцев написал письмо английскому писателю Герберту Уэльсу, кем зачитывался в юности, а тогда получил от стареющего и больного, но неизменно великого фантаста ответ с проектом Декларации об установлении справедливости и мира на земле. «О каждом правительстве, о каждом, кто стремится стать лидером, о каждом государстве, о любой организации должны будут впредь судить только на основании того, подчиняют ли они свою деятельность задачам Революции: она определит их работу и станет их единственной целью, – писал Уэльс. – Этот важнейший труд по пробуждению Нового Мира надо вести на всех языках Земли. Коммунисты уже сто лет назад проделали во всемирном масштабе такую работу, хотя у них было несравненно меньше возможностей. Сегодня мы должны заново выполнять ее, используя все доступные средства…» С гордостью говорил Успенский о письме знаменитого англичанина, встречавшегося с Лениным, особо выделяя голосом и улыбкой заключительные слова: «Когда я пишу это, я не более чем повторяю, подобно эху, Ваши великолепные мысли на своем, английском, языке. Я рад этой возможности. Пользуясь Вашим выражением, мы встали плечом к плечу не для того, чтобы разрушать, но для того, чтобы спасать. Вот почему я и подписываюсь тут как братски Ваш во имя достигающей своих вершин всечеловеческой революции во всем мире». И, думается, сколь бы ни был труден революционный путь, слова эти вселяют надежду и веру в победу идей социализма и справедливости, тем паче Лев Васильевич, участник двух войн подчеркивал (словно бы в пику нынешним антисоветчикам, соединяющим и буржуазный Февраль и социалистический Октябрь в некую одну революцию 1917-го), что Октябрьская революция и Отечественная война – это есть две части борьбы народа за свои права – Освобождение от пут капитала и Освобождение от немецко-фашистского ига…
***
Книги Успенского «Слово о словах», «Ты и твое имя», «Имя дома твоего», «По закону буквы», «Культура речи» – бесценный вклад в исследование русского языка, популяризацию знаний о нем среди широких читательских масс, увы, ныне целенаправленно сокращающихся из-за антинародной политики властей предержащих, их пропагандистов и агитаторов. Книги эти – в первую очередь «Слово о словах» (1954 г. и последующие издания. – Э.Ш.) актуальны нынче, должно быть, больше, нежели при первом выходе из печати. Не тогда же, а сегодня русский язык бессовестно коверкается нашими скрытыми, а то и вовсе открытыми врагами. И провидческими оказались слова писателя, что «оборонять будущее Родины и всего человечества от ненавистных врагов, сокрушать заблуждения прошлого, грустить и радоваться, делиться с другими своей любовью и своим гневом мы способны только при помощи слов. А слова составляют язык». И, может, мудрое слово Льва Успенского, влюбленного в наш Петербург–Ленинград, его уроженца и защитника, остановит теперешнее разрушение памятников истории и культуры под лукавым прикрытием «развития» и «расширения»? Может, с помощью яркого писательского слова станут расти и множиться ряды молодых борцов за лучшее будущее – наследников старых ленинградцев? А кто-то станет – не таким, конечно, но хоть подобным – знатоком города, как Успенский, которому Михаил Дудин посвятил дружескую эпиграмму:
Знает все: от звезд в ночи,
Скрывшихся в тумане,
До отлова чавычи
В Тихом океане.
О старых ленинградцах Успенский писал так: «Настоящему ленинградцу-петербуржцу должно быть дорого все в его родном городе.
Он хочет, чтобы рассыпанные по его генеральному плану названия были самыми лучшими в мире, чтобы они были достойны и настоящего, и будущего, и прошлого Северной Пальмиры.
Он хочет, чтобы одни из них смотрели в завтрашний день, другие откликались на пульс жизни нашего сегодня, а третьи отражали то существенное, важное, великое, а иногда и малое, но ставшее уже родным и милым, что родилось, жило, а порой и отжило в далеком вчера.
Он имеет право на это, истинный житель Петербурга–Петрограда–Ленинграда, и это его право мы обязаны уважать».
Сам Лев Васильевич называл себя старым ленинградцем. Существовало когда-то такое понятие – старый ленинградец. Старый ленинградец – это тот, кто родился до трех революций XX века, прошел через них и через Гражданскую войну, учился до Великой Отечественной, участвовал в ней по мере сил в блокаду, а если и был эвакуирован на Урал или в Среднюю Азию, как деятели искусств по приказу И.В. Сталина, то после Победы или даже раньше вернулся в родной город. Свой город старые ленинградцы буквально боготворили, считали самым прекрасным на земле, а уж знали о нем, независимо от образования, столь много, что могли быть отменными экскурсоводами или писать научные работы на прекрасном русском языке с чуть-чуть отличавшимся произношением и некоторыми словами от языка москвичей. Любовь же их к городу заключалась в том, что они относились к нему как к святыне, берегли буквально всё, будь то дворец, блокадная подстанция, здание бани, водокачка или дом рядовой застройки, непримечательный с виду, но тоже вписывающийся в невскую «красу и диво».
Таким был и старый ленинградец Лев Васильевич Успенский. Заканчивая нашу беседу, он сказал:
– Владимир Ильич Ленин решительно выступал в защиту русского языка, боролся за его чистоту и как человек, и как политик. Во множестве мест земного шара поработители отнимали у порабощенных народов все, что те имели, вплоть до языков их. Чтобы люди добивались успехов в освободительной борьбе, нужно восстанавливать и очищать их поруганную речь, изучать историю родного языка. Для нас, русских, это великий русский язык великого русского народа.

Петербург–Ленинград

Эдуард ШЕВЕЛЁВ

http://sovross.ru/articles/1950/47644


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Чт мар 05, 2020 10:35 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 9134
«Быть как можно ближе к исторической правде»

Газета "Правда" №24 (30956) 6—11 марта 2020 года
6 полоса
Автор: Руслан СЕМЯШКИН, член Крымского рескома КПРФ.

Тридцать лет назад, в феврале 1990 года, в то время, когда на Украине снова начал поднимать голову национализм и ширилось движение так называемого Народного руха, перестало биться сердце писателя и публициста Владимира Павловича Беляева, долгие годы противостоявшего бандеровщине.
ДЕТСТВО И ЮНОШЕСКИЕ ГОДЫ уроженца старинного украинского города Каменец-Подольский, впоследствии его почётного гражданина, Владимира Беляева совпали с революцией, Гражданской войной и становлением Советской власти на Украине. В 1918 году его семья, после продолжительных мытарств и неоднократных эвакуаций, вновь обосновалась в родном городе, и мальчика определили в подготовительный класс городской гимназии, которая после оккупации города войсками Петлюры была реорганизована в украинскую, националистического толка, гимназию им. Степана Руданского, описанную годы спустя писателем в трилогии «Старая крепость». После изгнания петлюровских войск гимназию преобразуют в Первую трудовую школу, которую в 1923 году окончит юный Владимир Беляев.
Ритм времени, когда молодое государство рабочих и крестьян делало свои всё более уверенные шаги, всецело захватил восприимчивого от природы парня. Он прямо-таки горел, стремился постичь всё то новое, что принесла в нашу жизнь Советская власть. Поскольку родители работали в Каменец-Подольской губсовпартшколе, он посещает проходившие там лекции, участвует вместе с курсантами в военных операциях на границе с захваченной румынами Бессарабией. В 1924 году поступает в фабрично-заводское училище (ФЗУ), в год Ленинского призыва вступает в комсомол, в рядах частей особого назначения помогает пограничникам вылавливать диверсантов и бандитов.
По окончании в 1926 году ФЗУ 17-летнего Беляева направляют на машиностроительный завод в город Бердянск. Работая литейщиком, он стремительно приобщается к набиравшему тогда обороты движению комсомольских рабочих корреспондентов. Его заметки печатают в центральных и областных газетах «Коммунист», «Комсомольская правда», «Червоный юнак», в журналах «Прожектор», «Молодняк», «Глобус» и др. Как рабкор он сотрудничает в газете «Червоный кордон», печатает там серию статей под названием «Контрреволюция под маской ксёндза».
Через пару лет он уже в Донбассе. Много пишет, черпая материал в поездках по областям, посещая заводы и шахты. Появляются в печати его заметки об экономической контрреволюции, объединённые названием: «По следам «Шахтинского дела». Пробует он свои силы и в качестве руководителя печатного издания, редактирует выездную газету «Червоный кордон» на социалистической перестройке села». «Работать приходилось в очень сложных условиях, — вспоминал позднее В. Беляев. — Кулачество оказывало страшное сопротивление коллективизации, а рядом с нашей выездной редакцией свирепствовала диверсионная банда атамана Козака. У наборных касс стояли винтовки».
В 1928 году перспективного редактора и журналиста призывают в Красную Армию. Он служит в горнострелковом полку 3-й Крымской дивизии и редактирует полковую газету «На боевом посту». После демобилизации направляется в Ленинград, работает на заводе «Большевик». Одновременно пишет очерки, фельетоны, рассказы, печатается в газетах и журналах города на Неве, участвует в деятельности Литературного объединения Красной Армии и Флота и Ленинградской ассоциации пролетарских писателей, руководит литературными объединениями в Кавалерийской школе имени Лермонтова и Высшей пограничной школе ОГПУ в Новом Петергофе. В 1931 году вступает в ряды ВКП(б).
Литературное творчество захватывает его основательно, и вскоре он становится сотрудником журнала «Литературный современник», вокруг которого объединились тогда талантливые писатели города на Неве:
М. Козаков, Ю. Тынянов, О. Берггольц, А. Прокофьев и др. Наставниками Владимира становятся Н. Тихонов, М. Зощенко, С. Маршак. Именно Самуил Яковлевич, прочитав рассказы «Детство» и «Ровесники», посоветует Беляеву взяться за большую вещь. Ею станет со временем задуманная ещё в годы работы на заводе «Большевик» трилогия «Старая крепость». Первая повесть трилогии под названием «Подростки» появляется в 1936 году в журнале «Молодая гвардия».
«После того как в 1937 году, — пишет Владимир Павлович в автобиографии, — вышла моя книга «Старая крепость» и получила хорошую прессу, в мае 1938 года я был принят в члены Союза советских писателей СССР и с той поры могу считать себя профессиональным литератором».
Весной 1941 года выходит вторая повесть трилогии — «Дом с приведениями», опубликованная первоначально в журнале «Звезда» под названием «Дом на Житомирской». Третья повесть — «Город у моря» — увидит свет только спустя восемь лет.
И лишь в 1951 году трилогия «Старая крепость» была издана в полном объёме. С того времени начинается её многолетнее поступательное движение к читателям. В 1952-м за создание этого многопланового романа Беляев удостаивается Сталинской премии третьей степени.
Увлекательное, основанное на реальных событиях и впечатлениях автора детских, юношеских и более зрелых лет повествование погружает читателя в события Гражданской войны, борьбы с петлюровцами, строительства Советской власти на Украине, жизни первых комсомольских организаций, описывает их участие в ликвидации проникающих из-за кордона банд и налаживании промышленности в непростой обстановке нэпа, показывает гражданское возмужание и творческую активность молодых передовых рабочих металлургического завода.
ТРИЛОГИЯ пронизана романтикой. Это, а также стремительность развития сюжета, молодость героев, их пылкость и светлые стремления, как отмечали многие советские литературные критики, роднят «Старую крепость» с такими классическими произведениями для юношества, каковыми были и остаются «Овод» Э.Л. Войнич и «Два капитана» В.А. Каверина.
Трилогия, конечно, во многом автобиографична. При этом главный герой, сын рабочего и сам рабочий Василий Манджура, не копирует точь-в-точь биографию автора. Это образ собирательный и в то же время наделённый теми мыслями, с которыми шёл по жизни юный Беляев. От самого начала повествования, а затем и от книги к книге Манджура и его сверстники мужают, духовно созревают, проходят через испытания, в том числе и Великой Отечественной войны, теряют друзей, вычёркивают из сердца тех, кто стал на скользкий путь предательства, стараются быть достойными доброй памяти тех, кто геройски сложил свои головы, защищая Родину. Их стремления и помыслы искренни, они не способны подличать, заискивать, кривить душой. Всем своим существом, каждым вздохом, беспокойной мыслью, делом они живут жизнью страны, с которой неразделимы.
Свои авторские задумки Беляев на рубеже пятидесятилетнего юбилея Октябрьской революции комментировал так: «Я не обозначал эти города (Каменец-Подольский и Бердянск. — Ред.) сознательно, чтобы иметь большую свободу действий и в построении сюжета, и в обращении с биографиями лиц, послуживших прообразами героев книги. Кое-где и намеренно изменил названия улиц и фамилии действующих лиц, прибавлял к их доподлинным поступкам новые, придуманные мною. Но, делая это, я все время старался быть как можно ближе к исторической правде тех незабываемых романтических лет, свет которых должен и сегодня озарять жизнь каждого молодого человека, делать её целеустремлённой, воспитывать в нём преданность нашей партии и делу построения коммунизма, которому мы все служим».
Трилогия «Старая крепость» была заметным явлением в советской литературе. Каждая её книга, приходя к читателю, не оставляла его равнодушным. Особое отношение к ней испытывала молодёжь — та целевая аудитория, которой прежде всего и адресовал своё повествование автор. Высоко оценивали эту художественную (именно художественную, практически лишённую публицистических вкраплений) вещь и коллеги по писательскому цеху. Один из них — Евгений Петров писал: «Прежде всего — она очень чисто написана. Я бы сказал — светло написана. Читать её интересно и приятно. Книга гуманистична и живописна».
Трудно не согласиться с известным писателем, знавшим толк в писательском труде, в постижении людских, таких непростых и противоречивых характеров. И Союз писателей, и комсомольские органы, и образовательные учреждения непременно рекомендовали трилогию молодёжи к обязательному прочтению. Она многократно переиздавалась. А в 1963 году была выпущена Детиздатом в серии «Золотая библиотека», в которой были собраны самые лучшие, проверенные временем произведения для детей и юношества. А в начале семидесятых годов прошедшего столетия трилогия была экранизирована: режиссёры М. Беликов и А. Муратов на киностудии им. А. Довженко сняли семисерийный одноимённый фильм.
C НАЧАЛА Великой Отечественной войны Владимир Беляев на фронте — в осаждённом Ленинграде, служит помощником командира взвода 80-го истребительного батальона НКВД Дзержинского района города.
В свободные часы, урывками, он в соавторстве с Михаилом Розенбергом в 1941 году пишет сценарии антифашистских фильмов «Час расплаты» и «У старой няни», поставленных вскоре на «Ленфильме» и получивших положительные отзывы в ленинской «Правде». В это же время работает над книгами «Варвары с моноклями» («Немцы в Польше») и «Ленинградские ночи», а также пишет сценарий о партизанской войне «Сегодня в полночь».
В марте 1942 года больного, истощённого писателя вместе с семьёй перевозят по Дороге жизни на Большую землю. В Архангельске его ждёт невосполнимая утрата: от дистрофии умирает сын. Но, едва оправившись, Беляев становится в строй военкоров Севера: встречает в северных портах караваны транспортных судов, работает военным корреспондентом Совинформбюро, летает на ледовую разведку, посещает Новую Землю.
Август 1944 года становится поворотным в судьбе писателя. Беляев начинает заниматься разоблачением зверств фашизма, этой теме он будет верен до конца своих дней, более того, она станет главной в его творчестве. Тогда же, переброшенный с Карельского фронта в только что освобождённый Львов, он по направлению обкома Компартии Украины приступает к работе в Чрезвычайной комиссии по расследованию немецко-фашистских зверств.
«Это дало мне возможность узнать, — писал Владимир Беляев спустя годы в своей автобиографии, — практику фашизма в действии… и помогло написать ряд антифашистских книг». Пафос этих произведений — в признании автора: «Я ненавижу фашизм». Долгие годы писатель занимался исследовательской работой, изучал архивные материалы, искал свидетелей, очевидцев, знакомился с периодикой и другими документами. В результате из-под пера Беляева вышла целая серия работ: «Под чужими знамёнами» (1946—1954, соавтор М. Рудницкий), «Свет во мраке» (1946), киноповесть «Иванна» (1961), «Кто тебя предал?» (1969), «Пылающие рубежи» (1971), «Я обвиняю!» (1980, второе дополненное издание — 1984) и др.
Борьба с фашизмом в его новых, более скрытых и, на первый взгляд, неприметных проявлениях, с национализмом, с теми, кто не смирился с итогами Великой Победы, заставила писателя отказаться от целого ряда других интересных тем, которые он вынашивал.
Как-то писатель в связи с этим заметил: «Часто давние друзья мне говорят: — Написал бы ты, Володя, вторую «Старую крепость»… Зачем ты тратишь свои силы на публицистику, кино? — Советы полезные. Но ведь фашизм был и есть. Это страшная зараза нашего времени… И разве я могу забыть об этом?»
Разоблачению главарей украинского национализма, человеконенавистнической идеологии этих нелюдей писатель посвятил книги: «Эхо Чёрного леса», «Ярослав Галан», «Формула яда». В последней убедительно выписаны такие мрачные, запятнавшие себя кровью невинных жертв фигуры, как Шептицкий, Коновалец, Бандера. Беляев приводит неопровержимые доказательства теснейшей связи предводителя ОУН Степана Бандеры с гитлеровским режимом и рассказывает об обстоятельствах его убийства в октябре 1959 года в Мюнхене, где он долгие годы проживал.
Вскрытию общих корней фашизма и национализма, показу их классовой сущности писатель посвятит и другие свои бьющие не в бровь, а в глаз произведения. Значительная их часть посвящена особому подразделению украинских буржуазных националистов — греко-католической церкви и персонально её митрополиту Андрею Шептицкому. Последовательно используя множество малоизвестных, но неопровержимых документов и фактов, Беляев разоблачает этого «князя церкви» и его окружение, открыто поддерживавших фашистскую Германию.
ОБЛИЧИТЕЛЬНЫЕ, не оставляющие камня на камне памфлеты из лучшей его антифашистской книги «Я обвиняю!» знакомят нас с вереницей лютых врагов не только Советской власти, но и по сути всего украинского народа: бандитами, террористами и агентами гитлеровской разведки Степаном Бандерой и Романом Шухевичем, руководителем национал-убийц из карательного батальона «Нахтигаль» Теодором Оберлендером, доктором богословия фашистом Иваном Гриньохом, гитлеровским разведчиком Гансом Кохом, протопресвитером Василием Лабой и многими другими.
В обстоятельном очерке «Кандидат в святые и его агентура» писатель подробно показывает жизненный путь митрополита Андрея Шептицкого, в молодые годы успевшего послужить в армии Габсбургов, стать страстным ревнителем интересов Ватикана. При этом митрополит успевает побывать в годы Первой мировой войны «почётным узником» царского режима России (царское правительство даже платило ему ежегодное жалованье в четыре тысячи рублей золотом). Отпущен же он был в марте 1917 года из заточения в Ярославском монастыре по личному указанию Александра Керенского.
Нам, прямым потомкам советских воинов-освободителей, нельзя забывать: именно он — униат Шептицкий — писал бесноватому фюреру, что в войне с Советской властью тот ни больше и не меньше, как сам «божий вождь и эта война — то война божья. Тут не человек борется, а бог…» Он же, увлечённый «Майн кампф» и лично знавший многих фашистских высокопоставленных чиновников, вплоть до шефа абвера адмирала Канариса, без зазрения совести в другом своём послании Гитлеру пересылает ему письмо некой «святой Авксентии», молившей господа о том, «чтобы немецкое войско ничего не щадило в России: ни городов, ни замков, ни сёл, ибо Господь не хочет, чтобы там что-нибудь осталось». От себя же к этому бреду Шептицкий добавляет: «Эта женщина — пророчица, и к ней часто нисходят таинственные видения, которые по принципам мифической теологии могут считаться словами Всевышнего…»
Убедительно разоблачал Беляев и миф об аполитичности Ватикана и служившей ему униатской церкви во главе с Шептицким. Приходит писатель и к исторически точному выводу о том, что фарисейски замаскированные религиозной фразеологией идейно-политические устремления Ватикана и главарей униатской церкви полностью совпадали с военной доктриной и далеко идущими милитаристскими планами гитлеровской Германии.
Во вступительном слове к книге «Я обвиняю!» Беляев говорил о вредоносной сути национализма и о том, как он опасен. К сожалению, опасения писателя не были напрасными. Совсем немного времени пройдёт, и для всех станет очевидным то, о чём предупреждал Владимир Павлович. Тогда же его слова у большинства советских граждан не вызывали какой-либо тревоги и опасения. Думается, стоит их привести: «Национализм не сложил оружия. Его сегодняшние главари, делая всё возможное, чтобы обелить своё прошлое, продолжают и по сей день вынашивать планы отрыва Украины от Союза Советских Социалистических Республик, в составе которого украинский народ впервые обрёл самостоятельность и независимость. Предпринимаются попытки возродить унию, ибо в «окатоличивании» украинского населения буржуазные националисты видят путь к «самостийной Украине». Вот почему так важно сегодня напомнить людям о предательской роли националистов и униатских церковников, предъявить им обвинение в преступлениях, которые навсегда останутся на их совести».
Это было сформулировано в 1980 году. Писатель знал об украинском национализме не понаслышке. Потому-то и название книге дал однозначное и вполне категоричное: «Я обвиняю!». «Я имею на это право — право человека, который вместе со всем народом строил социализм на украинской земле, а затем отстаивал его в тяжелейшие годы Великой Отечественной войны. Право свидетеля чёрных преступлений предателей украинского народа. Право писателя, посвятившего долгие годы своей литературной деятельности разоблачению тех, кто до сих пор продолжает вынашивать планы реставрации капитализма на Украине. Эта книга и есть моё обвинение!»
Капитализм на Украине в наши дни реставрирован. Владимир Беляев до этих чёрных дней не дожил. Книга же его не потеряла своей актуальности. С ней обязательно нужно познакомиться тем, кто изучает новейшую историю Украины.
АНТИКЛЕРИКАЛЬНОЙ ТЕМЕ посвятил писатель повесть «Кто тебя предал?». Советским гражданам действие повести было известно и по фильму режиссёра В. Ивченко «Иванна», снятому по сценарию Беляева на Киевской киностудии им. А. Довженко в 1959 году. Фильм этот получил признание зрителей и был отмечен наградой на Всесоюзном кинофестивале 1960 года. Известен фильм и тем, что он вызывает ярость католической церкви, дело дошло даже до того, что папа римский Иоанн XXIII предал его анафеме.
Основу повести составили дневники священника Львовского монастыря василианов Теодозия Ставничего. Его дочь Иванна погибла в годы фашистской оккупации — казнена гитлеровцами. Роковую роль в судьбе девушки сыграл её отец, обманутый митрополитом Шептицким. В повести Иванна становится жертвой интриг церковников, среди которых и её жених — будущий священник Роман Герета.
Если же попробовать сформулировать суть повести «Кто тебя предал?», то достаточно назвать несколько основных положений, которые яростно отстаивал Беляев: легенда о безвредности религии ложна; религия не объединяет, а разъединяет людей; она заражает верующих пассивностью, лишая их сил для борьбы за совершенствование жизни на Земле; католическая церковь оказывала всестороннюю поддержку самым реакционным режимам, в годы Второй мировой войны открыто защищала гитлеровскую агрессию.
Вскрытию общих корней фашизма, клерикализма и национализма писатель посвятил ряд памфлетов, в том числе и такой известный, как «Преступление продолжается», а также книгу «Ярослав Галан». «Нам нельзя ни на минуту забывать, — говорил Галан, — что национальная вражда — это оружие, которым особенно охотно пользуется враг. Бороться с нею — это значит спасать сердца и умы нашей молодёжи…» Завет легендарного писателя-борца Беляев старался реализовать по максимуму. Всё написанное им на антинационалистическую и антиклерикальную тематику не просто исторично и убедительно, но и по-настоящему художественно. Оттого-то и читаются все эти произведения увлекательно и живо. Проблема в том, что найти в наше время их непросто. Многое, к несчастью, после развала СССР в библиотечных фондах было уничтожено.
Светлой памяти Ярослава Галана писатель посвятил и сценарий фильма «До последней минуты». В 1975 году за написание сценария фильма Беляев был удостоен Государственной премии УССР им. Т.Г. Шевченко.
ПОДВИГУ советских пограничников, первыми встретивших удар немецких оккупантов, писатель посвятил книгу «Пылающие рубежи». Её можно считать персональным вкладом В.П. Беляева в многотомную советскую летопись Великой Отечественной войны.
Сталинский лауреат, кавалер ордена Трудового Красного Знамени и двух орденов «Знак Почёта», Владимир Павлович Беляев остался в нашей благодарной памяти. Писательство было не только его призванием, но и оружием советского гражданина и коммуниста. И оружием этим он владел мастерски.

https://gazeta-pravda.ru/issue/24-30956 ... oy-pravde/


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Ср июл 08, 2020 10:38 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 9134
Страна любила человека-песню
Позавчера «Советская Россия» опубликовала сообщение о смерти 03.07.2020 Алексея Николаевича Марчука – человека неординарного по своим личностным качествам, первостроителя северных городов, крупнейших электростанций эпохи СССР. Алексей Николаевич был большим другом нашей газеты, неоднократно выступал на ее страницах. И будет справедливо, если «Советская Россия» расскажет, какой человек покинул нас. И почему это невосполнимая утрата для советских людей, живущих идеалами социализма и прогресса.
Знаменитая и, пожалуй, самая известная книжка А.Н. Марчука – повесть «Приснился мне город». Это свидетельства строителя Братской ГЭС, инженера и в то же время романтика, современника исторических событий и вершителя конкретных дел. В книге Марчука то и дело встречаешь факты, когда благодаря пионерным решениям при строительстве ГЭС сберегали для страны где два, где пять миллионов рублей. Братская ГЭС стоила 760 млн рублей, а ввели ее с 30 миллионами экономии благодаря четкой организации и множеству рационализаторских предложений. Это были совсем другие люди, другая молодежь с другими ценностями.
По сегодняшним меркам с чем они в итоге остались? Видела я в начале девяностых дачу Героя Социалистического Труда замминистра Николая Максимовича Иванцова, когда мы приезжали к нашим друзьям-гидростроителям Рыжовым. Иванцов растерянно ходил по своим восьми соткам, где стоял вагончик. Дачу из этого вагончика он так и не построил. Зато построил в свое время Саратовскую ГЭС и КамАЗ. Ворочая огромными деньжищами, распоряжаясь немыслимыми капиталами, все они практически ничего для себя не приберегли, не заныкали. Судьба подарила мне возможность поговорить с человеком этой закалки.
– Алексей Николаевич, как вы выбрали профессию? И если бы не было в вашей биографии Братской ГЭС, вы были бы другим?
– Нет, другим не стал, но много бы потерял. Если бы не было в моей жизни Братска, Усть-Илима, занимался бы наукой. Меня оставляли в аспирантуре после окончания института.
Решение стать гидростроителем пришло не сразу. Под влиянием родителей-медиков я сначала поехал поступать в военно-медицинскую академию, в Ленинград. Походил-походил по коридорам академии, по музеям анатомическим и понял: это не мое. Тогда в стране шли стройки коммунизма, объявлены грандиозные планы строительства крупных ГЭС. Я вернулся в Москву и в тот же год успел поступить в МИСИ. И сказал себе: вот то, что мне нужно. Я не ошибся в выборе.
Мой научный руководитель профессор Михаил Михайлович Гришин, который был у истоков гидротехники страны, наверное, был уверен, что после окончания МИСИ я останусь в аспирантуре. А компания наша студенческая, альпинистов-туристов, с которой я ходил на Алтай, Памир, на Тянь-Шань, решила ехать в Братск на строительство гидростанции. Я заявил, что тоже поеду.
Но у меня был еще один серьезный вопрос: Наташа, моя студенческая любовь. Поедет она со мной или нет, согласится уехать в Братск или не согласится? Это должно было выясниться на распределении. Она москвичка, отец, крупный гидростроитель, уже обеспечил ей место в Гидропроекте, в Москве. Настал день, когда каждый выпускник перед комиссией высказывает свое желание, принимается окончательное и официальное решение. Поскольку фамилия Наташи была на букву «А» – Андреева, ее вызвали первой из выпускников. Неожиданно для комиссии она заявила, что хочет в Братск. Все было решено, я понял, что она согласна ехать со мной! Сыграли свадьбу, собрали два чемодана и… в Сибирь вместе со всей нашей компанией.
Не мыслю свою жизнь без Братска, и сейчас, оглядываясь назад, понимаю, как эффективно работала в стране система по отбору и воспитанию кадров. Сейчас много стали говорить о социальных лифтах. Так вот наши лифты были наиболее скоростными, они мощно поднимали способных ребят. Все, кто с нами тогда поехал, стали большими людьми. Коля Михайлов приехал в Братск на год позже, он стал начальником строительства Чебоксарской ГЭС. Аркадий Морозов руководителем прошел Братск, Усть-Илимск, Богучаны. Алексей Грабар стал начальником Главка, Алексей Шохин – начальником Зеягэсстроя, Героем Социалистического Труда, Леонид Яценко, Анатолий Закопырин, Феликс Каган в разное время возглавляли Братскгэсстрой, Анатолий Поплавский руководил стройиндустрией Минэнерго СССР, всех не перечислить. Великая школа! Но за последние 25 лет мы эту школу потеряли, потому что практически ничего не построили, одну-две гидростанции вымучили. Возможности использования гидроэнергетического потенциала страны мы реализовали только на 18 процентов. Мы потеряли ритм, мощь, теряем бесценный опыт кадров.
– Разве можно за 20 лет потерять опыт?
– Можно. Что и произошло.
– В интернете я прочитала, что вы осуществили первое в мире ледовое перекрытие Ангары при строительстве плотины Братской ГЭС.
– Это миф. Была целая группа проектировщиков, «группа штурма», которую возглавлял Роальд Годасс. Проектной конторой руководил лауреат Сталинской премии Костюченко. Решение было принято руководством – Иваном Ивановичем Наймушиным и главным инженером Ароном Марковичем Гиндиным. В группе штурма было человек восемь, в том числе мы, вчерашние выпускники МИСИ. Каждый выполнял свою задачу, и для меня большая честь, что я этим занимался и был включен в группу авторов.
– Расскажите, пожалуйста, подробнее о ледовом перекрытии.
– Шел этап строительства котлована первой очереди. По проекту перекрытие предполагалось делать летом: пароходы, стапельная площадка, на стапельной площадке рубятся ряжи, потом буксирами сплавляют их в реку, сажают на дно, загружают камнем. Мы вышли на лед зимой, 1956–1957 год. Стояли крепкие морозы, минус 45. Толщина льда на Ангаре в Падунском сужении была 2,5 метра, такое редко бывает. Наши руководители Наймушин, Гиндин, Костюченко решили лета не ждать: такой толстый лед, ряжи можно рубить на льду, над местом посадки. Надо было сначала продольную перемычку построить из ряжей. Никто не знал необходимой технологии. Чтобы посадить ряж, лед же нужно убрать! Как рубить ряж на льду, все прекрасно знали, а как его посадить на дно, надо было думать.
Ряж – деревянный сруб, погружаемый в грунт и заполняемый обыкновенно сухой, вязкой, жирной глиной или булыжником. В основном применяется к постройкам гидротехническим для устройства основания плотин, молов, набережных, иногда и мостовых опор и пр. Мост соответственно ряжевой.
Чтобы вскрыть майну (проще говоря, прорубить лед и сделать прорубь, в которую должен войти сруб), лед надо опилить по контуру майны. Чего только не придумывали! Потом траншейный экскаватор пригнали, приделали ему барную цепь, и стал он резать. Потом бурили шпуры, взрывали, ставили драглайны, вычерпывали лед и садили ряж. Сначала боялись: делали два-три венца сруба. А потом осмелели и стали на 10 метров рубить. Построили продольную стенку перемычки к марту. Тут еще вставал вопрос конкуренции с Красноярском, где на очереди было строительство ГЭС, и эти два гиганта для государства было тяжело поднять. Поэтому Наймушин спешил, ему с Братской ГЭС надо было выйти по срокам вперед.
Следующий этап – банкет верховой перемычки, который тоже решили отсыпать прямо со льда. Представляете: кромка льда, как мост, и с нее машинами надо сбрасывать камень в воду, перекрывать реку. Дилемма: треснет не треснет лед, оторвется не оторвется льдина? Скорость увеличивается, идет тепловое воздействие потока на низовую кромку. Как быстро поток будет съедать толщину льда? А уже двух с половиной метра толщины нет, есть только метр восемьдесят. На мою долю выпал расчет, как поведет себя лед, выдержит он или нет. Теперь в учебниках наше ледовое перекрытие. Понимаете, все было хорошо просчитано. Некоторые считают, что это была некая афера, но они не правы. Была привлечена наука, мы советовались с патриархами гидротехники, мы все продумали. Сделали брусчатый настил, поставили колесоотбой, заанкерили тросами в массивный лед. И вот 200 автомобилей враз пошли!
Конечно, кромка льда вся была разбита. И уже капель – март. Перекрытие прошло за 9 часов. Собрались все на площадке, поздравляют Наймушина, а он хитро так улыбается: понимаете, теперь Братскую ГЭС не остановишь!
– Этот метод дальше был применен?
– Да, потом мы так перекрывали Ершовский порог на Ангаре, отсыпали банкет на Усть-Илиме. У американцев на Аляске есть лаборатория северных районов армии США. Там мне торжественно показали мою книжку, где был описан опыт перекрытия рек под ледяным покровом. Они быстро все это схватывают.
– Трудно представить, как в тяжелых условиях жизни в тайге люди могли все-таки выполнять свою высокую миссию.
– Трудно представить, но это было так. Мы были уверены в завтрашнем дне, мы жили с планом. В Братске перед нами маячила голубая мечта – строительство Усть-Илима. Мы знали, что мы построим Усть-Илим лучше, потому что у нас за плечами опыт Братска. В Усть-Илиме мы мечтали о Богучанах. Это нас держало в тонусе и окрыляло. У нас на первом месте никогда не стоял вопрос заработной платы. Толпами приезжали иностранные делегации, они этого феномена понять не могли. Например, мы накрываем стол, а они спрашивают, кто за это заплатил? Не понимали, что на стол просто ставится все что есть и никаких проблем.
Мы чувствовали поддержку государства и внимание страны. У нас было много гостей: приезжала Пахмутова, Добронравов, Кобзон, Евгений Евтушенко, Михаил Танич, Лившиц и Левенбук, многие другие, часто бывали сибирские писатели... Я их всех приводил в гости. И Наталья принимала, накрывала на стол, все было очень просто. Не знаю, как ей давались эти приемы, но она справлялась очень хорошо.
– Александра Пахмутова и Николай Добронравов написали песню «Марчук играет на гитаре». Есть легенда и ее живой герой. Нравится вам или нет, но вас выбрало время, и так судьба распорядилась.
– Мне не понравилось, я переживал! Пахмутова с Добронравовым приезжали в Братск в 1963 году, а в 64-м мы были у них в гостях, и Александра Николаевна говорит: ты знаешь, мы тут песню сочинили... И показали мне эту песню. Я послушал, песня хорошая. Казалось, это шутка такая застольная, ну и хорошо... А потом бац! Где-то по радио или по телевизору слышу песню. Я был ошарашен и написал письмо: Александра Николаевна, это нехорошо...
– Вам просто было неудобно.
– Да, мне было неудобно. Гурий Иванович Марчук, академик, президент Российской академии наук СССР в 1986–1991 гг., мой старший брат, Юрий Николаевич Марчук, ученый, один из основателей теории и практики машинного перевода, конькобежец Сергей Васильевич Марчук – абсолютный чемпион Европы 1978 года, Евгений Кириллович Марчук, бывший премьер-министром при президенте Л.Д. Кучме и так далее. У них гораздо больше заслуг. Друзья косо смотрят. Да таких гитаристов, как я, в Братске была тысяча, если не больше! И потом всю жизнь это будет меня преследовать! Так и получилось. Николай Добронравов меня успокаивал: да это не про тебя, про поколение, рифма у меня хорошо складывалась с твоей фамилией. Все-таки этой песней была задана планка, и мне пришлось тянуться, чтобы не подвести авторов, с которыми мы дружим до сих пор.
– Алексей Николаевич, сейчас молодежь эту песню не знает. И не знаем мы ни одного человека, о котором бы сложили сегодня такую песню. Но остается надежда, что все изменится. Потому что нужны герои, и молодежь должна воспитываться на хороших примерах. Предполагаю, вы как человек скромный рассказываете своим студентам только о технологии и научном аспекте вашего богатого опыта.
...В этом году вы будете праздновать 60-летие Братскгэсстроя, легендарной строительной фирмы, где вы сложились как профессионал. В чем была главная сила этой организации?
– Эффективность советской системы подбора кадров проявилась, когда назначили начальником строительства Наймушина, а главным инженером – Гиндина. Казалось бы, разные люди. Наймушин прошел северную школу, он горняк, организатор, хозяйственник, человек из народа. Был беспризорником. Наймушин так учился, что в голодный обморок падал. В музее даже есть его письмо с просьбой оказать помощь, не денежную, а просьбу помочь продуктами.
Система работала, находила способных людей. Выращивала и ставила на самые трудные места. И люди оправдывали доверие. Без родства, без протекции, без капиталов становились большими людьми. Только деловые качества всё решали. Потому так и развивалась страна. Гиндин Арон Маркович, интеллигент, талантливый инженер. Первую Варзобскую ГЭС в Таджикистане построил и получил за это личную телеграмму Сталина. На строительство Храмской ГЭС он прибыл сразу после освобождения от фашистов, еще не были убраны трупы немцев, и ему пришлось разгребать последствия войны. Это был независимый и мужественный человек, который не боялся бороться за справедливость.
В Братск Гиндин приехал из Грузии, где был главным инженером Грузгидроэнергосстроя. И вот с юга, из благодатной Грузии, – в Сибирь. Он был человек творческий, ему интересно было решать новые гигантские задачи, которые тогда страна ставила.
Наймушин в дела главного инженера не вмешивался, Гиндин действовал самостоятельно. Иван Иванович Наймушин занимался стратегическими вопросами, представлял Братскгэсстрой в Москве. У него хорошие деловые отношения сложились с председателем Совета Министров СССР Косыгиным, несмотря на то что Иван Иванович получил немало выговоров от Алексея Николаевича.
– Были ли драматические моменты при строительстве?
– Пионерство, первопроходчество дается непросто. Когда строительные расходы Ангары были переключены на глубинные отверстия, море уже поднималось, 50 метров напора воды. На металлическом щите, который закрывал донное отверстие в 58-й секции плотины, бригадир обнаружил трещину на ригеле. Несущая конструкция – ригель треснул. Что делать? Представляете, туннель длинной 100 метров, 15 метров ширины и 10 метров высоты. А за затвором – 50 метров напора! Гиндин подошел к затвору, убедился, что проблема нас настигла большая. Было принято решение укрепить ригель срочным бетонированием ближайшего к затвору блока. Бригада бетонщиков работала героически. Для ее безопасности Гиндин распорядился снизить уровень водохранилища.
Другой пример. Бригада проходчиков из Армении очень медленно разворачивала работы по кабельному тоннелю, от готовности которого зависел срок пуска ГЭС. И что делает Иван Иванович Наймушин. Он снимает из котлована бригаду скальников, они никакие не проходчики, никогда в жизни тоннелей не делали. Иван Иванович приказывает: армянская бригада вверху, а вы снизу начинайте проходку. Наймушин – горняк, он понимал в этом деле. И наши ребята врубились снизу. Как только армяне об этом узнали, заработали по-настоящему! Это же деньги, огромный объем работ... И они встретились. У нас маркшейдер был великолепный, Зенцов, еще Днепрогэс строил, он грамотно все организовал.
– Какая встреча с Иваном Ивановичем Наймушиным вам больше всего запомнилась?
– Когда меня забирали в Москву, в ЦК, первую телеграмму о моем вызове он спрятал. Наймушин не любил отдавать своих людей. А вторая телеграмма пришла правительственная, грозная. Он меня пригласил, я пошел попрощаться. Вошел в его кабинет – думал, ненадолго, дистанция у нас всегда сохранялась. К тому же он только что приехал такой усталый: наш первый секретарь обкома Банников заставил его по колхозам мотаться, дела проверять. Я попрощался, сделал шаг к выходу, а он говорит: нет, подожди, может, я чего полезного тебе скажу. Он мне охарактеризовал всех заместителей министра, начальников главков. О министре Непорожнем он так хорошо говорил... Я потом в Москве не раз удивлялся, насколько точные характеристики он давал людям! Простоватый с виду человек, он был великолепным психологом с удивительной способностью безошибочно разбираться в людях. Так что Братскгэсстрою повезло на руководителя. Я надеялся, что в Москве, когда сократится эта привычная дистанция, мы с ним подробно поговорим. Но случилось так, что, как только я прибыл в Москву, мне пришлось писать о нем некролог в «Правду».
Сейчас планируется ему поставить в Братске памятник.
– Давайте снова вернемся в Братск, когда Наймушин неожиданно предложил вам перейти на должность главного инженера комбината Братскжелезобетон.
– Да, вызвал и, зная, что я прожженный гидростроитель, предложил стать главным техническим руководителем большого хозяйства по производству железобетонных изделий и строительных материалов. Любил он устраивать такие жестокие экзамены. Спрашивает: пойдешь? А я говорю: пойду.
– Почему вы не отказались?
– Потому что была поставлена новая интересная задача. Это был 1969 год, я прошел все ступени на строительстве ГЭС, работал начальником техинспекции, и мне приходилось иметь дело с этим комбинатом. Комбинат был в тяжелом положении и все время создавал проблемы строителям. 15 000 работающих, пять заводов. Все города, которые вокруг Братска выросли, построены благодаря Братскжелезобетону. Меня представлял начальник Южаков, человек-легенда, командир дивизии, в войну форсировал Неву при прорыве блокады Ленинграда. Он собрал всех директоров, и мне надо было речь сказать. Я речь не стал говорить, напомнил только, что они жаловались на отсутствие цемента, а сами больше 400 кг на куб гнали. Это вопрос технологической грамотности. Я просто сказал: давайте работать вместе. И стали работать. Сменили технологию. Наймушин сказал: хватит строить пятиэтажные клетушки, надо, чтобы сибиряку, придя домой, было куда и санки, и валенки поставить, и шубу бросить... Послал на подмосковные заводы – собрать весь интересный опыт. Выбрали новую серию изделий для новых домов, под эту серию нужна была новая технология на ЖБИ, я пригласил хороших ребят, разработчиков из Новосибирского проектного института.
– Были, с вашей точки зрения, ошибки в формировании облика Братска?
– Конечно, были ошибки, и они были неизбежны, потому что решались пионерные задачи в глухом неосвоенном краю. Тем не менее мы старались делать лучше. Из Москвы указывали: рубите лес и стройте деревянные дома, а Гиндин сказал: нет, нам нужно современное благоустройство, люди должны жить в комфорте. Тогда была 64-я серия, хрущёвки, которые сейчас все проклинают. Эта серия тогда колоссальную задачу решила.
Как-то мы были в Бразилии у великого архитектора Оскара Нимейера, его работы – вершина архитектурного искусства. Помню, Иванцов перед Нимейером даже как-то оправдывался:
– Вы знаете, у нас эти пятиэтажные дома... то ли дело у вас в Бразилии – прогрессивная архитектура. А Нимейер сказал:
– Нет, вы решили колоссальную социальную задачу с помощью этих домов. Когда я строил город Бразилиа, я мечтал, чтобы туда люди из фавел переехали. Вы эту задачу решили, а мы – нет. Да, я построил прекрасный город, в котором поселилась элита, а фавелы как были, так и остались.
…Пришло время, и хрущевки, конечно, перестали нас устраивать. Тем более началась стройка СЭВ на Усть-Илиме и надо было строить новые, более современные дома. Братскжелезобетон переориентировали на решение задач, соответствующих времени.
А меня перевели на Усть-Илим.
– Решение каких задач в вашем активе по Усть-Илиму?
– Первая задача – уменьшение скальной выемки при строительстве ГЭС.
Гидропроект спроектировал нашу плотину с большим зубом, который должен был глубоко врезаться в крепкую водонепроницаемую скалу. Я предложил отказаться от этого зуба, потому что диабаз – порода прочная, выемка займет много времени и сил. Главный инженер проекта Суханов страшно не любил, когда в его проект вмешиваются, и это, с одной стороны, правильно. Но все в Братскгэсстрое понимали, что не надо взрывать прекрасный диабаз. Привлекли ученых, они сказали: мы свое мнение определим после откачки котлована, посмотрим на скалу и скажем. Суханов тоже стоит как скала. Я – в министерство. Всем там уже надоел. Увидят меня: опять Марчук со своим зубом приехал... Встречаю Наймушина. Спрашивает:
– Ты что здесь делаешь?
– Иван Иваныч, я опять с зубом, зачем нам эту дурную работу делать!
– Ладно, поезжай домой и работай, зуб я с министром решу.
На другой день министр на коллегии выступает и говорит: никаких зубьев в такой скале делать не будем!
И всё, так порешили. Подняли подошву скалы, глубину выемки уменьшили, на чем сэкономили государству более миллиона рублей.
А другая работа была – мост через Ангару в нижнем бьефе Усть-Илимской ГЭС. Есть институт Ленгидротрансмост, очень хороший, ордена Ленина. Но исходя из представлений о Сибири, что у нас здесь сплошные льды, институт запланировал быки моста, рассчитанные на страшный ледоход. А в нижнем бьефе гидростанции нет ледостава, вода выходит из турбин теплая, свободно в нижнем бьефе. Поручили мне посмотреть проект. Я сделал эскиз облегченной опоры и поехал в Ленинград. Говорю авторам проекта: там нет ледохода! Главный инженер проекта посмотрел мой эскиз и пошел к главному инженеру института со словами «нам от этого не отбиться». В результате мы своего добились: институт переделал проект и колоссально облегчил опоры, меня при этом не вспомнив.
– Были среди друзей молодости те, с кем вы в перестройку разошлись во взглядах?
– По-моему, нет.
– Враждой политика брюхата,
Но не поддались ты и я.
Нет двух сторон у баррикады,
Когда на ней стоят друзья...
Евгений Евтушенко посвятил эти строки вам уже в новое время, сделав их эпиграфом к поэме «Граждане, послушайте меня...» Откуда возникли эти «баррикады»?
– Отношения наши всегда были хорошие, товарищеские. Правда, когда я работал в ЦК КПСС, он диссидентствовал, и была длинная напряженная пауза в наших отношениях из-за идеологических расхождений девяностых, когда он сбрасывал памятник Дзержинскому. Потом он уехал в Америку. И совершенно неожиданно в 1996 году раздается звонок: «Леша, ты меня узнаешь? Что же нам не встретиться?» Я говорю: «Мы же с тобой по разные стороны баррикад...» Он ответил: «Нет, кто любит Россию, тот по одну сторону баррикад!» Позвонил он мне из Канады, где встретился с Фредом Юсфиным, нашим общим товарищем. У них пошла волна воспоминаний о Братске, и на этой волне он мне позвонил.
И мы возобновили наши встречи. Каждый год в свой день рождения, 18 июля, он выступал в Политехническом музее, приглашал нас и в Кремль на вручение ему Государственной премии. После приема в Кремле моя Наталья накрыла стол, и у нас дома был свой замечательный прием. ...Мы продолжаем наши споры и о прошлом, и о настоящем. Что касается прошлого, тут у нас серьезные расхождения.
– Удается вам в чем-то убедить Евтушенко?
– Не знаю. Он слушает мои аргументы, это чувствуется. Мы его любим и прощаем ему многое за его лирические стихи нашей молодости, за поэму «Братская ГЭС».
– Как вы подружились?
– Официальный Братск очень осторожно к нему относился после публикации «Несвоевременной автобиографии» в 1964 году, которая была осуждена партийными органами. Фред Юсфин, руководитель нашего интернационального журнала «Глобус» пригласил Евтушенко в Братск. Пригласил, а жить Евтушенко было негде. По тем временам у нас приличная квартира была трехкомнатная, и мы с Наташей его приютили недели на две. Вот тогда мы подружились. Много говорили, много я ему показывал, знакомил с ребятами.
– С чем можно сравнить самые трудные этапы строительства гидростанций?
– Мне всегда напрашивается сравнение со штурмом, как на войне. О войне мне много рассказывал отец.
– Расскажите о своем отце.
– Наша семья жила в Омске. Помню, как мы праздновали с отцом его окончание мединститута. И тут война! На другой же день после объявления войны пришла повестка. Через день он уже в гимнастерке (одна шпала), и в особую роту медицинского усиления, причем эту роту сформировали в Омске из лучших хирургов города. И сразу на фронт, под Ельню. Ведущий хирург Гиленко был командиром этой роты. Папа рассказывал, какая там была мясорубка.
Лес, медсанбат воронежской дивизии расположился в палатке. И весь лес стонет. Кто ходит, кто лежит. Кто умирает... Командир медсанбата в растерянности, что делать, не знает, куда эту роту усиления из Омска поставить. Отец говорит: я встану на сортировку пострадавших, бойцы с легкими ранениями могут помочь тяжелым, надо отобрать тех, кому срочно нужны операции. Гиленко встал срочно на операции, и дело пошло. Приходилось им и с поля боя вытаскивать раненых. Отец двадцать человек на себе принес, первый свой орден получил. Статья была в «Омской правде» о том, как выпускники мединститута себя проявили. Дальше он шел с войсками, отступая к Москве. Потом отозвали в Омск для формирования 308-й стрелковой Гуртьевской дивизии. Гуртьев его пригласил, много расспрашивал. Обстрелянных тогда было мало, и командир дивизии Гуртьев назначил отца командиром медсанбата. 287-й отдельный медицинский санитарный батальон в составе 308-й дивизии. Дивизию отправили в Сталинград. Всего 11 000 сибиряков, у папы в подчинении санинструкторы, санитарки, такие девицы ядреные, помню.
Врезалось в память, как мы с мамой отца провожали, когда грузились эшелоны. Повозки, лошади дикие, неуправляемые, ломают сходни. Папа мечется: то к нам подойдет, то бежит к сходням батальон грузить.
Эту дивизию поставили на направление главного удара на завод «Баррикады». Против сибиряков три немецких дивизии. Наши люди насмерть стояли, и когда дивизию отправляли на переформирование, из 11 тысяч осталось всего 500 человек. Дальше – на Курскую дугу, освобождали город Орел. Там, к сожалению, Гуртьев погиб, папе его пришлось хоронить. Отец участвовал в операции «Багратион» Рокоссовского, принимал участие в страшных боях под Бобруйском. Войну закончил в Кенигсберге. После войны его отправили под Курск, потом в Таманскую дивизию, в Алабино, сначала старшим врачом полка, затем командиром медсанбата. Отправили в Германию, в наши войска. Итого 25 лет он отслужил. В 1966 году заболел, его положили в госпиталь Бурденко. А начальником госпиталя оказался тот самый хирург Гиленко из Омска, с которым они войну начинали. Гиленко готов был сделать для отца все невозможное, но не удалось, было поздно.
– Как складывалась ваша жизнь в Москве, когда вас вызвали на работу в ЦК?
– Я в ЦК отработал 17 лет, курировал гидроэнергетику страны. Гурий Иванович Марчук неодобрительно отзывался об этом моем периоде, потому что я потерял для науки эти годы.
Правда, будучи в ЦК, я взял и ушел на должность главного инженера Союзгидроэнергостроя и проработал там три года. За это время я написал докторскую диссертацию.
После постановления ЦК «О факте очковтирательства при вводе в действие первого гидроагрегата Колымской ГЭС МИНЭНЕРГО СССР» от 26 июня 1981 г. (ее ввели в действие зимой, воды не накопили, весной воду сбросили, и ГЭС встала) сняли с должности замминистра Николая Максимовича Иванцова.
Под руководством снятого Н.М. Иванцова сделали всесоюзное объединение Гидроэнергострой.
Мне поручили в ЦК ехать на Колыму и добиться, чтобы ГЭС ввели без всяких недоделок. А стройка тяжелая была, все беды на нее рушились. Назначили меня заместителем приемочной комиссии. А после этого постановления ЦК никто ничего не хотел подписывать. Я на Колыме просидел два раза по два месяца, но ГЭС ввели в эксплуатацию без недоделок.
– Тогда была одна система управления, а сегодня – совсем другая...
– Совсем плохая. В наше время была четкая система. Например, в Братске мы знали: есть Наймушин, есть Гиндин, они принимают решения и несут ответственность. Выше стоит министерство, Главк... Наймушин выстраивал иерархию, назначал людей, которым он абсолютно доверял, и они это доверие оправдывали. А сейчас это какая-то невнятная горизонталь. Договора, тендеры, весь производственный процесс разбит на куски, разные фирмы выигрывают тендеры, и свести их в единый ансамбль, работающий слаженно, как симфонический оркестр, не получается. Все понимают пороки этой системы, и она будет совершенствоваться. Но ценой огромных потерь. Братская ГЭС стоила 760 миллионов рублей, а мы ввели ее с 30 миллионами экономии. Было много рацпредложений. А сегодня везде в 4–5 раз сметная стоимость увеличивается. Откаты, воровство и чего только нет!
Когда государство уходит из фундаментальных отраслей народного хозяйства и выпускает из своих рук контроль, побеждает хаос, где можно воровать и нельзя сохранить порядок и безопасность. Когда разбирали причины аварии на Саяно-Шушенской ГЭС, последний премьер СССР Н.И. Рыжков оценил ситуацию как системный кризис. И я с ним согласен.
В Норвегии 60% от продажи нефти направляется в бюджет, в Америке – 50%, а у нас 34% от продажи природных ресурсов идет государству, народу.
Валентин Григорьевич Распутин, у которого сейчас болят глаза, говорит: на иное и смотреть не хочется.
– Алексей Николаевич, расскажите, как вы вышли на свою тему в современной науке.
– После того как в 1991 году на Старой площади толпа нас чуть ли не разорвала, я был несколько месяцев без работы, отмечался на бирже труда, где мне говорили: вы доктор наук, а нам дворники нужны... Человек, который помог мне в трудное время, – Гурий Иванович Марчук, президент Академии наук. Он меня послал в Институт физики Земли. И вот иду я в академический институт и думаю: где же мое место, что я буду делать? А оказалось, прямо в точку судьба привела. Меня всегда интересовало взаимодействие сооружений с основанием: я в Братске этим занимался, диссертация была на эту тему, на Усть-Илимске мы уменьшили объем скальной выемки при строительстве ГЭС. Мой средний сын был в аспирантуре, и я ему подсказал тему взаимодействия плотин с основанием. Когда он изучал контакт сооружения со скалой, мы увидели график приборов, которые стоят на контакте. График был в виде пилы. И никто не знал, отчего это. А я взял и наложил сейсмические события за один и тот же период на этот график, и все эти пики совпали с толчками земной коры. И тогда я сообразил, что любая плотина есть сенсор, который очень чувствителен к геодинамическим процессам. Первые публикации были в международном журнале. Японцы сразу заинтересовались, пригласили в Токио. В 1995 году у них было страшное землетрясение в Кобе, 50 плотин попало в зону землетрясений. Потом я еще в пяти странах выступал на эту тему. Получил два патента: способ прогноза землетрясений с помощью измерительных систем плотины. Этим я сейчас и занимаюсь. ...Мы уже имеем графики, которые дают возможность предсказать время и силу землетрясения.
Наши плотины нафаршированы многофункциональной аппаратурой, но эта аппаратура следила только за состоянием сооружения, а весь геоблок в комплексе не рассматривался.
– Понятно. Вы увидели взаимосвязь, которую раньше никто не видел: «организма» самой плотины и процессов в организме земной коры. Что дальше?
– Нельзя говорить, что связи плотины с основанием никто не видел. Видели на уровне контактов скала – бетон. Но не видели, как глубинные геодинамические процессы района водохранилища отражаются в приборах плотины.
Я сотрудничаю с Чиркейской, Саяно-Шушенской, Зейской, Бурейской ГЭС.
На каждой плотине работает группа мониторинга, которая следит за приборами. С каждой группой есть договоренность, что записи отправляются нам, мы их быстро анализируем, идет обратная связь. На плотинах сами специалисты могут делать прогноз, мы им дали алгоритм, методику, которая закреплена в патенте. Писали в МЧС, что есть такие возможности, но там стоят на позиции, что землетрясения предсказать невозможно...
Понимаете, у всех крупных плотин по сегодняшней карте общесейсмического районирования опасность на 2–3 балла выше, чем в то время, когда они проектировались. А это вопрос уже не только научный, это проблема выживаемости наших сооружений.
Мы занимаемся краткосрочным прогнозом, который никто не любит. Когда ты сидишь на приборах и видишь, что-то не так, можно сделать краткосрочный прогноз. У нас на Саянах 700 дренажных скважин, и когда скапливаются тектонические напряжения, они выжимают воду в дренажную сеть плотины. И сразу видишь: бьеф опускается, а фильтрационный расход растет. Это аномалия. В Дагестане многие очаги находятся в Каспии, и на Чиркейской плотине мы их чувствуем. Бурейская ГЭС чувствует курильские землетрясения. За 90 дней перед Фукусимой пизометры Буреи взбесились! За полторы тысячи километров! Представляете, какие возможности в развитии нашего метода! Надо копить статистику.
Скепсиса по этому пионерному методу много, это естественно. Но есть убежденность и еще способность к работе. Наука всегда права.
– В своей повести «Приснился мне город», которая вышла в 1977 году, вы рассказываете, как трудно вам было сформулировать короткую запись к книге отзывов в Историческом музее Братска. И, наконец, написали: «Братск – это одно из самых сильных доказательств превосходства нашего общественного строя», то есть социализма. Сейчас вы бы подписались под этими словами?
– Конечно, подписываюсь и утверждаю это в своих публицистических статьях в оппозиционной прессе («Правда», «Советская Россия»), на своих лекциях в МГСУ.
Остаюсь коммунистом.
Иркутское землячество «Байкал»

Людмила КРИВОМАЗОВА

9 июля 2020 г.

http://sovross.ru/articles/1995/49244


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Ср июл 29, 2020 7:18 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 9134
Человек и ледокол

Среди многочисленных юбилейных дат нынешнего 2020 года не должно пройти незамеченным 150-летие со дня рождения Леонида Борисовича Красина (1870–1926) – русского инженера, революционера, советского государственного деятеля и дипломата.

Сейчас для многих (независимо от политических взглядов) он всего лишь «один из»: один из тех, в честь кого в Советском Союзе называли улицы, фабрики, учебные заведения и корабли, о ком снимали фильмы и писали книги в серии «Пламенные революционеры». Наверное, кто-то вспомнит в первую очередь ледокол, который и сейчас бороздит волны Тихого и Северного Ледовитого океанов.
Но любая «плеяда» складывается из отдельных биографий, в каждой из которых в то же время отражается судьба всей страны в целом и конкретного поколения. Тем более если речь идет о такой сложной и насыщенной биографии, как у Красина.
Леонид Борисович родился в дворянской семье 15 (27) июля 1870 года в городе Кургане – на стыке Урала и Сибири, Пермской и Тобольской губерний, в глубине России. Отец был чиновником полицейского управления, прадед – городничим в Ишиме, мать – из купеческой семьи. Через несколько лет отца перевели на работу в Ишим, а потом в Тюмень – в то время тоже уездный город, но покрупнее соседнего Кургана. Впрочем, железная дорога еще не пришла ни туда, ни сюда, и Западная Сибирь оставалась для Европейской России далекой окраиной.
В Тюмени Леонид Красин вместе с младшим братом Германом закончил реальное училище, после чего отправился продолжать образование в Петербург, в Технологический институт. Сюда он прибыл, как сам потом вспоминал, «с твердым намерением пойти по стопам… знаменитого земляка Д.И. Менделеева. …В Питер я явился без каких бы то ни было определенных политических запросов и в первый год с головой ушел в науку».
Но студенческая жизнь неминуемо толкала его «в политику». Рубеж 1880–1890-х годов – время распространения в среде российской молодежи марксистских идей, восстановления разгромленных революционных организаций. Красин стал участником такой студенческой организации, как нелегальная библиотека, которая занималась распространением запрещенных книг, прежде всего авторов социалистического, и в частности марксистского, направления – Маркса, Энгельса, Лассаля, Плеханова...
Конечно, марксизм со своей строгостью и четкостью, отсутствием «лирики» был близок складу ума молодого «техника». Недаром именно Технологический институт считался наиболее «марксистским» среди учебных заведений столицы, в противоположность, например, «народническому» Лесному институту.
В 1890 году Красин принял участие в студенческих «беспорядках», выступил на митинге, после чего был арестован и вместе с братом выслан из столицы в Казань. Впрочем, осенью того же года они получили право вернуться в Петербург и, как способные студенты, восстановиться в институте. Но, разумеется, от участия в нелегальных организациях Красин и не думал отказываться. Он присоединился к социал-демократической группе Михаила Бруснева, которая стремилась установить прямые контакты с рабочими фабрик и заводов, видя в них главную потенциальную силу революционного движения. Именно здесь он получил конспиративный псевдоним, «прилипший» к нему на долгие годы – Никитич.
Брусневская группа издавала собственную рабочую газету, распространяла присылаемые из-за границы брошюры «Освобождения труда», организовывала стачки. В 1891 году Красин вновь был арестован и выслан – на этот раз в Нижний Новгород, но теперь уже с окончательным исключением из института без права поступления в другие учебные заведения. В Нижнем Новгороде он вынужден был пойти на военную службу – вольноопределяющимся в инженерную батарею. Но революционная работа продолжалась, неизбежно последовал новый арест: Москва, Таганская тюрьма...
Освобожденный за недостатком улик, в 1893 году Красин вернулся на воинскую службу – на этот раз в Тулу, где при обустройстве военного лагеря проявились его инженерные качества, что способствовало смягчению для него полкового режима. Отслужив срок, он уехал на юг, в Крым, но вскоре был выдворен оттуда как «неблагонадежный». Прибыв в Воронежскую губернию, стал работать на строительстве железной дороги Харьков – Балашов. Но здесь вступил в конфликт с коррумпированным начальником…
Перебравшись в Воронеж, Красин в очередной раз был арестован и за прошлые «преступления» приговорен к ссылке в Вологодскую губернию. Впрочем, благодаря хлопотам родных Вологду заменили Иркутском, куда к тому времени перебрались его родители.
q q q
Иркутск был беден заводами и фабриками (то есть пролетариатом, среди которого марксист мог бы вести пропагандистскую работу), но богат политическими ссыльными. Преимущественно это были народники разных направлений, к дискуссиям с которыми Красин привык и в Питере, и в Нижнем Новгороде. Он стал здесь, по словам Феликса Кона, «первым сеятелем марксизма». Правда, еще двадцатью годами ранее марксистские идеи некоторое время пропагандировал знаменитый сибирский областник Н.М. Ядринцев, позже вернувшийся к народничеству, бывал в нашем городе и переводчик «Капитала» Герман Лопатин. Но выступление Красина в открытой печати с пропагандой марксизма было первым в Иркутске.
Считается, что Леонид Борисович не был идеологом, теоретиком, партийным публицистом, хотя в случае необходимости проявлял эрудицию и владел слогом. Тем более что именно слово – оружие дипломата, каковым он стал в последние годы жизни. Он был в первую очередь практиком – организатором и финансистом революционного движения, руководил подпольными типографиями, добывал для партии деньги, вращаясь в буржуазных кругах.
Но нас Красин интересует также и как публицист и идеолог. Ведь именно в этом качестве он стал известен в Иркутске в 1896 году, выступив на страницах газеты «Восточное обозрение» с полемической статьей «Судьбы капитализма в России», направленной против народников. Обе стороны были едины в своей приверженности идеям социализма, но по-разному понимали текущее положение Сибири и по-разному относились к вопросу о неизбежности капиталистического этапа в ее развитии (как и в развитии всей России). Красин отмечал, что крестьянская община постепенно разлагается, разделяясь на сельскую буржуазию и сельский пролетариат, а потому не может стать основой будущего социалистического общества. Сибирь неизбежно пройдет через капиталистический период.
С ответом марксисту Красину от имени народников выступил сам редактор «Восточного обозрения» И.И. Попов. В своей статье он согласился с тем, что в сибирской деревне идет процесс дифференциации, но отказался считать это благом. По его мнению, обобществление труда в деревне – уж никак не миссия сельского капиталиста, кулака. Да и капиталистические отношения насаждаются правительством во многом искусственно, а не вырастают естественным путем.
Разумеется, с позиций сегодняшнего дня можно признать частичную правоту и неправоту обеих сторон. Марксисты тогда явно преувеличивали проникновение капиталистических отношений в русскую реальность вообще и в деревню в особенности. Капитализм в значительной степени действительно насаждался искусственно, примером чему – развернувшиеся спустя несколько лет «столыпинские реформы», которые закончились закономерным крахом. Буржуазное государство не смогло разрушить общину, зато этой реформой окончательно оттолкнуло от себя крестьянство и сделало революцию неизбежной.
Народники были правы и в том, что скептически относились к перспективам революции на Западе, не веря в тамошний пролетариат. В то же время народники явно недооценивали роль русского рабочего класса в будущем революционном движении. Жизнь показала, что продуктивным стал лишь синтез марксизма с достижениями народничества, который был дан лишь большевиками, и далеко не сразу.
Впрочем, сам Маркс не был столь «ортодоксален», как его российские последователи. В своем, ныне часто цитируемом, ответе на письмо В. Засулич он подчеркивал, что данный им в «Капитале» анализ развития капитализма в Западной Европе нельзя механически применять к другим обществам, в том числе и к российскому. Более того, он допускал, что «община является точкой опоры социального возрождения России», но для этого «нужно было бы прежде всего устранить тлетворные влияния, которым она подвергается со всех сторон, а затем обеспечить ей нормальное развитие». Русская община, будучи современницей капиталистического производства, «может усвоить его положительные достижения, не проходя через все его ужасные перипетии».
Таким образом, Маркс отчасти солидаризировался с народнической точкой зрения, в противовес «марксистской». Но, к сожалению, это его письмо осталось тогда неизвестным и было опубликовано лишь спустя несколько десятилетий, мало повлияв на устоявшиеся догмы.
«Идейного разгрома народников марксистами», о котором позже много писали в нашей литературе, на самом деле не произошло тогда ни в Сибири, ни в России в целом: во всяком случае, появившаяся несколькими годами позже партия эсеров никак не уступала по популярности и революционной активности социал-демократам. На выборах в Учредительное собрание в 1917 году партии народнического толка получили свыше 50% голосов по всей России и около 70% в Сибири. А исчезновение эсеров с политической арены во многом объясняется тем, что они сами фактически перестали верить в собственную народническую идеологию и слились с догматическими марксистами – меньшевиками. Большевики же, частично приняв народническую программу, смогли повести за собой не только пролетариат, но и крестьянство, и поэтому добились успеха.
q q q
В Иркутске он занимался не только полемикой с народниками: полным ходом шло строительство Транссибирской магистрали, дорога постепенно подходила к Иркутску, и Красин решил принять в ее постройке непосредственное участие. Он стал работать на строительстве Среднесибирской, Забайкальской и Кругобайкальской железных дорог – сначала техником, а потом инженером, хотя и не имел тогда инженерного диплома.
Как строителю железной дороги ему был сокращен срок ссылки. В 1897 году Леонид Борисович получил право вернуться в Европейскую Россию.
(В Иркутске есть улица Красина. Правда, очень маленькая, затерявшаяся в частном секторе на самом краю города. Есть и мемориальная доска на доме, где он жил, – на одной из центральных улиц. Но и для нас, иркутян, он пока еще только «один из»...)
После Иркутска судьба привела Красина в Харьков, где он наконец смог продолжить обучение, поступив в местный Технологический институт. Впрочем, в Харьков он приезжал только сдавать экзамены, сам же продолжал работу железнодорожного строителя – участвовал в изысканиях на дороге Петербург–Вятка, потом снова в Сибири, несколько месяцев проработал начальником дистанции Мысовая–Мышиха на берегу Байкала.
Окончил институт Леонид Борисович в 1900 году, но диплом сразу не получил: это было наказание за участие в очередном студенческом выступлении. По приглашению своего старого друга и однокашника Р. Классона он отправился в Баку. Его ожидало новое поприще – строительство электростанции, которая должна была электрифицировать работу бакинских нефтепромыслов.
Но, став преуспевающим инженером, Красин остался революционером. Именно через Баку лежал один из путей доставки в Россию ленинской «Искры», органа формирующейся социал-демократической партии. К этому времени Красин на собственном опыте научился конспирации и мог успешно вести «двойную жизнь». Впрочем, двойную ли?
Строя электростанции и железные дороги, инженер Красин укреплял империю. Но этим он также содействовал развитию капитализма, росту рядов рабочего класса, то есть – в прямом соответствии с марксистской диалектикой – приближал революцию и гибель этого самого капитализма. Так что, может быть, и не надо говорить о «двойной жизни»: в обеих своих «ипостасях» он работал на один и тот же результат...
«Любовь к электричеству» – так назвал свою «повесть о Красине» Василий Аксенов. Конечно, Аксенов, уехавший на Запад и ставший вдохновенным певцом американского империализма – откровенный конъюнктурщик, да и повесть он писал, как потом то ли признавался, то ли хвастался, в основном ради денег, ну и чтобы показать лояльность власти. Тем не менее в наблюдательности писателю не откажешь. Действительно, и как инженер, и как революционер Красин любил «энергию», развитие, рост. И работал ради этого и до революции, и после.
Когда строительство электростанции было закончено, Классон уехал в Москву, и Красин стал руководителем нового предприятия. Чем лучше шли его легальные дела, тем успешней можно было заниматься делами нелегальными. В 1901 году в Баку под его патронажем была создана подпольная типография, вскоре начавшая выпускать основную часть тиража «Искры», которую теперь не требовалось доставлять из-за границы с неизбежными при этом издержками.
Финансирование работы типографии осуществлялось из самых неожиданных источников. Так, к примеру, когда в Баку прибыла с гастролями В.Ф. Комиссаржевская, известная своим сочувствием к революционному движению, Красин убедил ее устроить благотворительный концерт для местной «элиты», сборы с которого пошли на покупку новой типографской машины. Пикантность ситуации придало и то обстоятельство, что концерт проходил в доме начальника жандармского управления...
q q q
В 1903 году Красин (Никитич) был кооптирован в состав ЦК РСДРП. Начался период новых разъездов по стране, установления контактов с местными организациями, руководства их работой. Леонид Борисович фактически стал партийным «министром финансов»: в его обязанности входило добывание средств для работы партии.
А.М. Горький считал Красина вторым «по уму и таланту» человеком в партии – после Ленина. Писатель вспоминал: «В первый раз я услышал имя Леонида Красина из уст Н.Г. Гарина-Михайловского; это было в Самаре в 95–6 годах. Убеждая меня в чем-то, в чем я не мог убедиться, Гарин пригрозил:
– Вас надо познакомить с Леонидом Красиным, он бы с вас в один месяц все анархические шишки сточил, он бы вас отшлифовал!»
После личного знакомства Горький так охарактеризовал внешность Красина: «тонкий, сухощавый, лицо, по первому взгляду, будто «суздальское» с хитрецой, но, всмотревшись, убеждаешься, что этот резко очерченный рот, хрящеватый нос, выпуклый лоб, разрезанный глубокой складкой, – все это знаменует человека, по-русски обаятельного, но не по-русски энергичного».
Впоследствии Горький познакомил Красина с Саввой Морозовым. Революционно настроенный фабрикант обещал выделять на партийные нужды две тысячи рублей в месяц, а кроме того, пригласил Леонида Борисовича в Орехово-Зуево, строить там электростанцию, подобную бакинской. Здесь Красин и обосновался.
Между тем надвигалась первая русская революция. Кровавое воскресенье 9 января 1905 г. застало Леонида Борисовича в Петербурге. В феврале он прибыл в Москву, где принял участие в заседании ЦК РСДРП, проходившем в квартире писателя Л. Андреева. Однако, вернувшись после перерыва, Красин заметил около дома подозрительную активность: как оказалось, весь состав ЦК в этот момент был арестован. Красин, таким образом, ареста избежал, но вынужден был перейти на нелегальное положение.
В апреле 1905 года он по подложным документам покинул страну, чтобы принять участие в 3-м съезде партии, который проходил в Лондоне. Съезд окончательно оформил раскол партии на большевиков и меньшевиков. Красин, который до этого момента стремился к примирению двух фракций, окончательно и твердо примкнул к большевикам.
Вскоре стало ясно, что Красин не находится под подозрением полиции: никто из арестованных членов ЦК не назвал его имени. А значит, он мог вернуться в Россию, чтобы непосредственно принять участие в организации революционных действий. Он вновь перешел на легальное положение и нашел новое место работы – заведующим кабельной сетью «Электрического общества 1886 года».
О том, чем Красин занимался в разгар революционных событий, вспоминает он сам: «...Самая интенсивная работа по организации партии, создание технического аппарата, широчайшая пропаганда и агитация в массах... активная подготовка к вооруженному восстанию, целый ряд конспиративных предприятий и технических дел – все это целиком заполняло время, а тут еще надо было делать очередную легальную работу, прокладывать по улицам Петербурга десятки верст кабеля, модернизировать электрическую сеть...»
Красин был избран в Петербургский Совет, где стал членом большевистской фракции. После самоубийства Саввы Морозова именно благодаря хлопотам Красина партия получила все деньги, которые ей предназначались по завещанию революционно настроенного миллионера. Занимался Леонид Борисович и доставкой оружия, и разработкой взрывчатки...
Так прошли сверхнапряженные 1905 и 1906 годы. 1 мая 1907 г. Красин был арестован в Москве, но вскоре освобожден за недостатком улик. Да и общественное положение помогло «выкрутиться». Новый арест последовал в марте 1908 года, на этот раз в Великом княжестве Финляндском, в Выборге. И вновь ему удалось уйти, пользуясь автономными финскими законами. Но теперь Леониду Борисовичу пришлось отправиться за границу надолго.
q q q
Осенью 1908 года Леонид Красин осел в Берлине. Сюда же перебралась его жена Любовь Васильевна с детьми. Чтобы прокормить семью, Леонид Борисович устроился по специальности – инженером в немецкую электротехническую фирму «Сименс и Шуккерт».
За границей некоторое время продолжалась и его партийная деятельность. В обстановке «разброда и шатания», царившей в РСДРП, как и во всем революционном движении, после разгрома революции 1905–1907 гг. в партии появились новые группы – ликвидаторы, отзовисты... Красин примкнул к фракции ультиматистов. Группа требовала предъявить ультиматум социал-демократической фракции в Государственной думе, потребовав от нее либо по всем вопросам подчиняться партии, либо уйти из парламента. Вместе с Горьким и А.А. Богдановым Красин принял участие в создании партийной школы на Капри.
После поражения отзовистов и ультиматистов во внутрипартийной борьбе Красин временно отошел от политики и всецело сосредоточился на своей профессиональной деятельности. Впрочем, продолжалась его дружба с Горьким, он участвовал в делах его берлинского издательства. Да и продолжал материально помогать русским социал-демократам, оказывавшимся в Берлине.
В 1912 году Красина ждал новый поворот судьбы: он возглавил московское представительство фирмы «Сименс и Шуккерт». Таким образом, в отличие от упомянутого выше своего будущего «биографа» (хотя, конечно, жанр повести В. Аксенова – не биографический, это чисто художественное произведение авантюрного жанра, где реальный Красин окружен вымышленными персонажами), Леонид Борисович на Западе не остался, а вернулся в Россию. Хотя его инженерный и организаторский талант явно ценился капиталистами.
В 1913 году Красин стал уже директором всероссийского представительства фирмы и вновь перебрался в Петербург. В 1914 году, после начала войны с Германией, он перешел на другую работу, став директором-распорядителем порохового завода Барановского.
Очередной виток судьбы Л.Б. Красина произошел в 1917 году. После Февральской революции кандидатура известного хозяйственника, давно отошедшего от «экстремистов»-большевиков, называлась в числе возможных членов Временного правительства. Но реальное его возвращение в политику случилось только после Октября, и то не сразу. Поначалу он, как и многие (в частности, как его друг А.М. Горький), не верил в скорую перспективу победы социалистической революции в России.
Горький вспоминал о деятельности Красина в этот период: «...весною 17 года он способствовал возникновению «Ассоциации по развитию и распространению положительных наук», в члены которой, вместе с такими учеными, как академики Марков, Федоров, Стеклов, как Лев Чугаев, Заболотный, Филипченко, Петровский, Костычев и другие, вошли также и капиталисты Нобель, Улеман и еще кто-то. Целью «Ассоциации» было организовать в России ряд научно-исследовательских институтов. По инициативе Красина же учреждена в Петербурге «Экспертная комиссия», на обязанности которой возложен был отбор вещей, имевших художественную, историческую или высокую материальную ценность, в петербургских складах и на бесхозяйственных квартирах, подвергавшихся разграблению хулиганами и ворами. Эта комиссия сохранила для Эрмитажа и других музеев Петербурга сотни высокоценных предметов искусства».
Политическая позиция Леонида Борисовича постепенно менялась в ходе встреч с В.И. Лениным, контакты с которым возобновились после возвращения Владимира Ильича из эмиграции весной 1917 года. Но лишь в декабре он окончательно вернулся к большевикам. Это было связано с началом мирных переговоров в Брест-Литовске. Как и Ленин, Красин видел спасение России и революции в мирной передышке.
q q q
Сегодняшние пропагандисты, говоря о Брестском мире, не забывают охарактеризовать его как пример «революционного безразличия» к национальным интересам России. Но следует напомнить, что тогда «крайне левые» противники Брестского мира критиковали его именно с «ультрареволюционных» позиций, требуя продолжать «революционную войну» против кайзеровской Германии, чтобы помочь германскому пролетариату совершить революцию. Ленин же вместе с Красиным выступили как политики-реалисты, которым удалось сохранить независимость страны, пусть и ценой неизбежных уступок. Да и революция в Германии все же произошла через несколько месяцев, что и позволило впоследствии денонсировать этот неравноправный договор.
В качестве члена советской делегации в Бресте Красин занимался экономическими и финансовыми вопросами, стремясь «выторговать» как можно больше выгод для Советской России. Здесь в очередной раз пригодился его опыт как «министра финансов» партии в былые времена, так и руководителя крупных промышленных предприятий, знание особенностей капиталистической экономики.
В августе 1918 года Красин был введен в состав Президиума ВСНХ – Высшего совета народного хозяйства. Также он стал председателем Чрезвычайной комиссии по снабжению Красной армии, членом Совета Обороны. В ноябре 1918 года был назначен народным комиссаром торговли и промышленности, с марта 1919 г. одновременно являлся наркомом путей сообщения.
В это время у него была и особая миссия. Подобно тому как А.В. Луначарский защищал и оберегал художественную интеллигенцию, привлекая ее потихоньку на сторону Советской власти, Красин привлекал, оберегал и собирал интеллигенцию техническую, к которой и сам принадлежал. Но не был он чужд и культурных – в узком смысле – тем. Как и Ленин, он отвергал ультралевые теории Пролеткульта, подчеркивая преемственность советской культуры по отношению к традициям русской дореволюционной культуры.
В первый же год революции Красин встал во главе проектирования энергетического строительства в Советской России. Под его председательством в октябре 1918 г. состоялась первая сессия Центрального электротехнического совета, на которую собрались крупнейшие ученые и инженеры. Был составлен общий план электрификации страны. По инициативе Красина начались работы по исследованию Курской магнитной аномалии, куда выехала экспедиция во главе с академиком П. Лазаревым.
Дипломатическая деятельность Красина продолжилась переговорами с Эстонией, завершившимися в феврале 1920 года подписанием мирного договора. В марте того же года он возглавил советскую делегацию, отправленную в страны Северной и Центральной Европы для переговоров о возобновлении торговых отношений. Поскольку Советская Россия не была признана странами Запада, делегация формально была не правительственной, а представляла кооперативные организации.
В мае Красин прибыл в Лондон. Ведя переговоры с советскими представителями, лидеры Антанты параллельно вооружали еще остававшегося в Крыму Врангеля, вооружали Польшу, которая в этот момент начала агрессию против Советской России.
Тем не менее за время дипломатического «турне» Красину удалось договориться с итальянскими кооператорами о развитии взаимной торговли, заключить ряд контрактов с датчанами и шведами. Недаром все-таки в честь Красина потом назвали именно ледокол. По сути, он и стал тем «ледоколом», который медленно и верно разбивал лед в отношениях Советской России с окружающим миром. На самом деле, впрочем, имя «Красин» получил в 1927 г. ледокол «Святогор», который удалось вернуть из Англии в Россию благодаря его дипломатической активности. В 1920–1923 гг. Красин занимал пост советского торгпреда в Великобритании.
q q q
Леонид Борисович в эти годы стал широко известен и в Советской России, и за рубежом, в том числе и в русской эмиграции. Разумеется, в рядах последней отношение к нему было очень разным – от ненависти до восхищения, в зависимости от того, что кто ставил на первое место – свои личные обиды на «проклятых большевиков» или национальные интересы России. Идеолог национал-большевизма Н.В. Устрялов, статьи которого положили начало признанию Советской власти со стороны довольно широких кругов эмиграции – не с революционных или марксистских, а с чисто патриотических позиций – высказывался о Красине крайне положительно, ставя его выше большинства других советских лидеров.
«Красин, – писал он, – в настоящее время является наиболее интересной и ценной фигурой коммунистической партии и советской власти. ...за ним – огромный деловой стаж, организационно-хозяйственный опыт большого масштаба, чем не могут похвалиться другие партийные нотабли – по большей части «чистые политики и партийные литераторы». ...Красинизм – будущее русской революции, становящееся ее настоящим. ...Подобно Ленину, Красин центральную задачу советской власти видит в экономическом воссоздании страны». Отметил Устрялов и выступление Красина на 12-м съезде партии с осуждением разнузданной антирелигиозной кампании, проводившейся тогда «левыми».
Правда, были и другие точки зрения. Например, Сергей Дмитриевский, бывший эсер, затем большевик и советский дипломат, ставший «невозвращенцем», позже, в 30-е годы, говорил о Красине как об одном из вождей «болота», политических карьеристов, «примазавшихся» к власти после революции. Дмитриевский даже сочувственно цитирует слова Троцкого о Красине – «наиболее темном в рядах этих политических проходимцев»: «Октябрьскую революцию он встретил с враждебным недоверием, как авантюру, заранее обреченную на неуспех».
Сами эти слова, как мы видели, вполне справедливы, хотя позиция Красина тогда не была редкостью и совпадала с позицией, к примеру, того же М. Горького с его «Несвоевременными мыслями». Но в целом отношение Дмитриевского к Красину не может не вызвать недоумения, ведь его взгляды были близки к взглядам Устрялова, он так же считал советскую власть русской национальной властью и приветствовал те идеологические изменения, которые происходили в Советском Союзе при Сталине. Чего стоит одно название его книги «Сталин – предтеча национальной революции». Но в Красине символ этих положительных изменений он, в отличие от Устрялова, не разглядел.
q q q
В 1922 году Красин – в составе советской делегации на Генуэзской конференции. Председателем делегации был другой основоположник советской дипломатии – Г.В. Чичерин. Оба коммуниста-государственника, хоть и не были раньше знакомы, быстро нашли общий язык.
Одной из важных тем в работе делегации стало отражение требований Англии и других западных стран о выплате «царских долгов». Советские представители в ответ на эти претензии предъявили встречные требования: компенсировать России потери, понесенные ею в результате иностранной интервенции 1918–1920 гг., которые многократно превышали дореволюционные долги. (Напомню, что после переворота 1991 года «царские долги» все же были выплачены «демократическим» режимом, а вот компенсация со стороны Запада за интервенцию пока еще ждет своего часа и нового Красина. Впрочем, теперь к ней надо будет прибавить компенсацию за развал Советского Союза и все этому сопутствующее...)
Требовали иностранные капиталисты и возвращения национализированной собственности, и отмены введенной в Советской России монополии внешней торговли. Разумеется, эти условия означали фактическое возвращение России в положение полуколонии Запада, то есть ликвидацию главного завоевания Октябрьской революции – если брать ее национально-освободительный аспект.
Отвергнув предложения англичан и французов, советские представители сделали «ход конем», заключив соглашение с Германией в Рапалло. Между двумя странами были восстановлены дипломатические отношения, они отказались от всех взаимных претензий. Таким образом, был прорван антисоветский фронт, который старательно формировала Антанта. «Лед тронулся».
Как государственник Л.Б. Красин проявил себя и во внутрипартийных делах. В самой РКП(б) в условиях НЭПа раздавались голоса за отмену монополии внешней торговли (с этих позиций выступали Бухарин, Пятаков, Сокольников и другие руководители), против чего при поддержке Ленина боролся Красин. В декабре 1922 года вынесенное было решение о ликвидации монополии было отменено пленумом ЦК партии, государственные интересы удалось отстоять.
1924 год ознаменовался официальным признанием Советского Союза Англией, Францией и другими европейскими государствами. В конце этого года Красин был назначен советским полпредом в Париже. В буднях дипломатической борьбы с очень нелегкими «партнерами» он успевал заниматься и культурной деятельностью: например, принимал участие в возвращении на родину бесценной коллекции пушкинских реликвий, собранной А.Ф. Онегиным, которая была передана Пушкинскому дому.
После Парижа – Лондон, куда Красин прибыл осенью 1926 года. Прибыл, к сожалению, неизлечимо больным: перенесенная когда-то на Кавказе малярия отозвалась через много лет лейкемией. 24 ноября 56-летний советский посол скончался в Лондоне. Похоронен Леонид Борисович на Красной площади в Москве, недалеко от Мавзолея В.И. Ленина, одним из инициаторов возведения которого он был.
По словам Горького, «Леонид Красин был из тех редких людей, которые глубоко чувствуют поэзию труда, для них вся жизнь – искусство». Инженер, организатор, патриот, созидатель, он вернется в общественное сознание в своем подлинном, не искаженном сегодняшней пропагандой облике, когда придет для этого время.

г. Иркутск

Павел ПЕТУХОВ

http://sovross.ru/articles/2004/49394


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Чт июл 30, 2020 7:20 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 9134
Восхищение Кожиновым
К 90-летию со дня рождения русского мыслителя

Владимир Винников

Пусть и "некруглый", но юбилей Вадима Валериановича Кожинова (5 июля 1930 г. — 25 января 2001 г.) — позволяет ещё раз вспомнить об этом удивительном человеке, который во многом определил "лицо" русской литературы и культуры последней трети ХХ века, а в каком-то смысле определяет даже сегодня, спустя почти двадцать лет после своей смерти.

Да, о нём сейчас говорят мало: иных уж нет, а те далече. Молчат и бывшие недруги, немало от Вадима Валериановича при его жизни претерпевшие, и бывшие соратники, которые все давно уже "сами с усами", и про то, что они — "птенцы гнезда Кожинова", вспоминать не особо желающие.

Самому юбиляру от того, ясное дело, уже не убудет и не прибудет, но попытаться расставить некие "точки над i" здесь и сейчас — кажется, самое место и время.

Не погружаясь в глубины кожиновской биографии (хотя там немало интересного, в том числе — подводных камней и течений), следует сказать, что до поры до времени она шла по накатанной колее советского академического учёного: школа — вуз (филологический факультет МГУ) — аспирантура (Институт мировой литературы АН СССР) — защита диссертации ("Становление романа в европейской литературе (XVI-XVII вв.)". 1958 год, пик хрущёвской "оттепели", 28-летний кандидат наук, работающий в самом что ни на есть главном "литературном храме" страны, в друзьях у него — чуть ли не весь будущий "цвет" советского диссидентства, а тогда — юных столичных интеллигентов, "детей ХХ съезда" и фестиваля 1957 года, мечтающих о едином счастливом человечестве будущего, окрылённом совместной победой над нацизмом и сталинизмом… О том самом "счастье даром для всех, и пусть никто не уйдёт обиженным!", по формуле братьев Стругацких. "В частности, в моём доме — вернее, между моим домом и домом Гинзбурга, делался такой известный журнал "Синтаксис", — признавался Кожинов.

"Сгубила" же Вадима Валериановича для дивного мира "общечеловеческих ценностей" — впрочем, это лишь моё личное предположение, скорее даже догадка — его интеллектуальная честность, помноженная на педантичность: имея доступ к спецхрану, в процессе работы над своей диссертацией он наткнулся на работы Михаила Михайловича Бахтина и настолько впечатлился ими (а это нужно было ещё суметь, далеко не всякий способен воспринять красоту такого рода!), что вместе со своим коллегой Георгием Дмитриевичем Гачевым "махнули" в столицу Мордовской АССР, в Саранск, где "за 101-м километром" от столиц тогда жил и работал Бахтин. Они поехали туда, как рассказывал сам Вадим Валерианович, чтобы не только выразить свою признательность пережившему "сталинские репрессии" учёному, к тому же — инвалиду, поддержать его. Но, как выяснилось уже после первых минут беседы — опять же, по словам Вадима Валериановича: "Это мы были — инвалиды и нуждались в его поддержке". После знакомства с ещё неопубликованными тогда работами Бахтина у Кожинова даже возникло разочарование в своей научной работе, поскольку он больше не видел в ней никакого смысла и даже хотел отказаться от издания своей книги "Происхождение романа", основанной на материалах кандидатской дисертации: "Это была словно астрономия Коперника в сравнении с астрономией Птолемея. Я писал свою работу не очень по-марксистски, но всё-таки в традициях гегелевской эстетики. А Бахтин всё это разрушил и построил свою, живую эстетическую Вселенную!" С учёной степенью кандидата филологических наук Вадим Валерианович затем и прожил всю оставшуюся жизнь, даже не предпринимая попыток каким-либо образом продолжить свою академическую карьеру. Хотя все возможности для этого не то, что были — его не раз и не два просили об этом. Но стать доктором наук, если сам Бахтин был "всего лишь" кандидатом, Кожинов себе позволить просто не мог.

И несколько лет своей жизни он фактически посвятил изданию и, можно сказать, пропаганде работ Бахтина в СССР и в мире, стучась во все двери, до которых мог дотянуться своей рукой и далее по цепочке… В результате в 1963 году в издательстве "Советский писатель" вышла книга "Проблемы поэтики Достоевского", а в 1965-м, в издательстве "Художественная литература" — "Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса", а за рубежом пошла настоящая лавина бахтинских публикаций. А одним из главных "моторов" этого процесса был Кожинов, который по данному поводу инициировал и вёл активную корреспонденцию с учёными-филологами всего мира.

Денис Бурмистров – Империя...
Есть противопоказания. Посоветуйтесь с врачом.
Маска медицинская 1 шт. - 3,3 руб.
Анекдот скверный СССР

Само собой разумеется, ничего общего со столь популярной ныне формулой "распространять, не рефлексируя", в этом взаимодействии не было — мировоззрение Бахтина очень сильно повлияло на мировоззрение Кожинова, но не в том смысле, что второе стало копией или каким-то продолжением первого, — ничего подобного! А в том смысле, что Вадим Валерианович благодаря Михаилу Михайловичу удостоверился в существовании тех измерений знания и мысли, которые ранее представлялись ему несуществующими или невозможными. Он сам "вышел в космос".

В космос русского Слова, в космос русской истории. Потому что "диалог", являющийся, по Бахтину, основой человеческой культуры, нельзя вести на разных языках или на каком-то абстрактно-искусственном языке типа эсперанто. И многое, сказанное на одном языке, не может быть сказано на другом, даже очень близком. Особенно — в поэзии, где возникают невероятно сложные сплетения не только звуков и смыслов, но и "незримых нитей" или "струн", на тончайших резонансах связывающих нас и то, что можно назвать, в современных терминах, "информационным полем Вселенной".

Кожинов начал вслушиваться в эти резонансы. Казалось бы, странно для его специализации: от европейского романа рассвета Нового времени — в стихию современного стиха. Но тут сошлось и то, что он и сам всерьёз увлекался поэзией, а первой официальной публикацией тогда 15-летнего Вадима стали стихи в газете "Пионерская правда" — "с подачи" самого Самуила Яковлевича Маршака; и то, что наша страна тогда пережила настоящую "поэтическую эпидемию": послушать популярных авторов собирались целые стадионы восторженных поклонников, а многотысячные тиражи стихотворных сборников раскупались, словно горячие пирожки. На слуху и памяти были даже не десятки — больше сотни "молодых" имён, а наверху этого нового "поэтического Олимпа" царили Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский и Роберт Рождественский. Первый из них очень точно и ёмко сформулировал эту ситуацию: "Поэт в России — больше, чем поэт!" Вот с чего бы то?

Невероятная популярность поэтического слова в "оттепельном" Советском Союзе, на мой взгляд, была вызвана сразу несколькими факторами.

Прежде всего, это, конечно, Победа 1945 года, которая дала мощный импульс не только окончательному формированию единого советского общества, но и послевоенному всплеску рождаемости: за 1946-1952 гг. население страны выросло более чем на 16 млн. человек.

Далее, это резкий рост его образовательного и культурного уровня, "от Москвы до самых до окраин", начало функционирования общего коммуникативного пространства страны на основе перехода сначала к обязательному семилетнему, а затем — и к обязательному восьмилетнему образованию.

Наконец, это быстрое, по историческим меркам — почти мгновенное, превращение нашей страны из аграрной в индустриальную, из сельской — в городскую. Согласно данным известного экономиста и демографа, профессора МГУ Бориса Сергеевича Хорева, ныне покойного, "точку равновесия", 50 на 50, РСФСР прошла в 1956 году, а СССР в целом — шестью годами позже, в 1962-м. Всего же в 1950-х—1960-х годах городское население страны выросло на 34,2 миллиона человек, а сельское — уменьшилось почти на 1,5 миллиона, то есть в города переехало не менее 30 миллионов вчерашних сельчан. Еще 21 миллион переехал из деревни в город за период 1959-1970 годов.

Такая смена условий и образа жизни, такая "невидимая катастрофа" образа жизни подавляющего большинства русского народа — его массовый "перелив" из традиционного сельского, крестьянского в городской индустриальный хронотоп не могли не привести к глубочайшим переменам самой структуры общественного сознания, одной из характеристик которого и стало возникновение на рубеже 1950-х—1960-х годов "самой читающей страны мира". В том числе и особенно — читающей стихи, слушающей стихи и, соответственно, стихи творящей…

В каком-то смысле популярная "эстрадная" поэзия тех лет была отчасти продолжением, отчасти "эхом" революционной (в широком понимании этого слова) поэзии 1910-х—1920-х годов, экспансии вовне своего "я": как личного, так и коллективного (даже — "коллективного бессознательного"). И в этом отношении тот же "пафосный" Роберт Рождественский вполне "гомеоморфен" с "исповедальной" Беллой Ахмадулиной.

Похоже, всё изменилось после Карибского кризиса 1962 года. Не так быстро, не сразу, но кардинально. Казалось бы, где ракеты, а где сонеты? Но связь между ними есть, и гораздо более прямая и жёсткая, чем можно предположить. От почти термоядерного столкновения двух сверхдержав, США и СССР, можно сказать, обе пошли трещинами. Правда, для американской, "западной", "капиталистической", значительно более "массивной" последствия оказались менее заметными, более "растянутыми" во времени и пространстве, чем для советской, "социалистической". И это обстоятельство сразу сказалось на нашем обществе и на отечественной поэзии. Обращённость вовне стала уступать место обращённости вовнутрь, и место "эстрадной" поэзии начала занимать и заполнять возникшие "общественные пустоты" поэзия "тихая", формирование которой оказалось неразрывно связано с деятельностью Вадима Валериановича Кожинова, который примерно с середины 1960-х годов стал выполнять функции своеобразного "серого кардинала" патриотической части русской советской литературы и, в особенности, русской советской поэзии. Его выдающиеся личные интеллектуальные и организаторские способности, несомненно, сыграли здесь определяющую роль.

Не будь Кожинова, жизнь и творчество многих его современников-поэтов могли выглядеть совершенно иначе — будь то Николай Рубцов или Анатолий Передреев, Юрий Кузнецов (хотя в гораздо меньшей степени, чем остальные) или Владимир Соколов, Станислав Куняев или Василий Казанцев, этот список можно продолжить не одним десятком имён…

Впрочем, поэзией как таковой дело не ограничилось — и к осознанию феномена так называемой "деревенской прозы" Кожинов тоже имеет самое прямое отношение. А уж про знаменитую дискуссию "Классика и мы", которая прошла 21 декабря 1977 года в Большом зале ЦДЛ по инициативе Вадима Валериановича, сказано-пересказано и писано-переписано столько, что порой кажется, будто внутриполитические конфликты того времени обретали максимально "литературоцентричную" форму. Именно после неё тогдашние "демократы" начали бить по Кожинову прямой наводкой из всех калибров имевшегося у них с избытком "информоружия", не брезгуя откровенной, но до сих пор на удивление живучей клеветой… Кульминацией той травли стала реакция на кожиновскую статью "И назовёт меня всяк сущий в ней язык…", опубликованную журналом "Наш современник" (1981, № 11) и посвящённую идее "всечеловечности" (Ф.М.Достоевский) и "вселенской миссии" (П.Я.Чаадаев) России, необходимости "единства всечеловечности и народности" для русского сознания, поскольку в противном случае "первая вырождается в космополитизм, а вторая — в национализм". Реакция эта выразилась не только в "оргвыводах", включавших отставку Юрия Ивановича Селезнёва, первого заместителя главного редактора журнала, который затем скончался от инфаркта в неполные 45 лет, и длившимся чуть ли не до начала горбачёвской "перестройки" негласным "мораторием" на публикации самого Кожинова. Нет, дело дошло до постановления ЦК КПСС "О творческой связи литературно-художественных журналов с практикой коммунистического строительства", опубликованного главной партийной газетой "Правда" 30 июля 1982 года…

Как бы то ни было, теперь всё это — часть нашей истории, откуда, точно из песни, слова не выкинешь. Особенно, если это слово — "Кожинов".

Разумеется, не стоит думать, будто Вадим Валерианович в период 1960-х—1980-х годов полностью концентрировался на делах литературно-критических и, шире, на общественных, включая созданное при его участии в 1963 году Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры (ВООПИК) или многолетнее ведение литературного объединения при Трёхгорной мануфактуре. Он вёл регулярную личную переписку почти с тысячей(!) корреспондентов из всех уголков СССР и всех слоёв советского общества, от академиков до рабочих (где теперь всё это богатство, возможно ли собрать хотя бы малую часть его — если даже кожиновские архивы, похоже, никому не интересны?). Могу лишь присоединиться к словам Сергея Куняева: "Кожинов обладал удивительным магнетизмом, он втягивал множество людей в своё поле, и в этом поле каждый — на время или навсегда — вырастал и в его, и в собственных глазах. Множество мыслей, щедро разбросанных им и не воплощённых в собственных статьях и книгах, подбиралось благодарными и внимательными собеседниками и воплощалось уже в их трудах". Не только в "трудах" — в стихах! Тот же Юрий Поликарпович Кузнецов, с которым у Кожинова шёл невероятно плодотворный и непрерывный идейно-творческий диалог (практически в полном соответствии с идеальной моделью Бахтина — в "большом пространстве" и "большом времени"), написал "по мотивам" этого диалога несколько замечательных стихотворений, одно из которых, датированное 1986 годом, сам Вадим Валерианович выделял особым образом, — думаю, его стоит лишний раз привести здесь для наших читателей.

"Петрарка"

"И вот непривычная, но уже нескончаемая вереница подневольного люда того и другого пола омрачает этот прекраснейший город скифскими чертами лиц и беспорядочным разбродом, словно мутный поток — чистейшую реку; не будь они своим покупателям милее, чем мне, не радуй они их глаз больше, чем мой, не теснилось бы бесславное племя по здешним узким переулкам, не печалило бы неприятными встречами приезжих, привыкших к лучшим картинам, но в глубине своей Скифии вместе с худою и бледною Нуждой среди каменистого поля, где её (Нужду) поместил Назон, зубами и ногтями рвало бы скудные растения. Впрочем, об этом довольно".

Франческо Петрарка,

из письма Гвидо Сетте,

архиепископу Генуи, 1367 год, Венеция.

Так писал он за несколько лет

До священной грозы Куликова.

Как бы он поступил — не секрет,

Будь дана ему власть, а не слово.



Так писал он заветным стилом,

Так глядел он на нашего брата.

Поросли б эти встречи быльём,

Что его омрачили когда-то.



Как-никак шесть веков пронеслось

Над небесным и каменным сводом.

Но в душе гуманиста возрос

Смутный страх перед скифским разбродом.



Как магнит потянул горизонт,

Где чужие горят Палестины,

Он попал на Воронежский фронт

И бежал за дворы и овины.



В сорок третьем на лютом ветру

Итальянцы шатались как тени,

Обдирая ногтями кору

Из-под снега со скудных растений.



Он бродил по тылам, словно дух,

И жевал прошлогодние листья.

Он выпрашивал хлеб у старух —

Он узнал эти скифские лица.



И никто от порога не гнал,

Хлеб и кров разделяя с поэтом.

Слишком поздно других он узнал.

Но узнал. И довольно об этом.

Можно добавить, что к Кожинову, по свидетельству целого ряда его знакомых, словно к киношному Чапаеву, можно было в полночь-заполночь если не прийти, то позвонить, чтобы уточнить какой-то факт или цитату, — и максимум, в особо трудных случаях, через полчаса получить полный и абсолютно достоверный ответ…

При этом Вадим Валерианович неутомимо продолжал и свою профессиональную научно-исследовательскую деятельность, посвящённую как "доклассической" русской литературе, так и "постдекабристскому" её периоду (1825-1841 гг.), особое внимание уделял творчеству Фёдора Ивановича Тютчева. И это был не какой-то абстрактно-академический интерес: дед Вадима Валериановича по материнской линии, Василий Андреевич Пузицкий, некоторое время был учителем детей Тютчева в Мураново… Итогом его изысканий стала вышедшая в 1988 году в серии ЖЗЛ издательства "Молодая гвардия" биография последнего представителя "золотого века" русской литературы.

Но когда "перестройка" всё явственнее стала превращаться в "перестрелку", когда начался инициированный "сверху" развал Советского Союза, "центр тяжести" кожиновских интересов практически полностью сместился из области литературы в область истории, прежде всего — отечественной, но полностью вписанной в контекст истории мировой. И здесь, опять же, по моему личному мнению, Вадим Валерианович очень вовремя поднял знамя, выпавшее из рук Льва Николаевича Гумилёва. Не в контексте "евразийства" и "пассионарных толчков", а в контексте единства, непрерывности и непреходящей ценности отечественной истории: "от Рюрика до наших дней".

Здесь даже нельзя сказать, будто он сделал работу вместо академических институтов и профессиональных историков. Он сделал работу против академических институтов и профессиональных историков, подавляющее большинство которых к тому времени стало представлять прошлое нашей Родины даже не как "дней минувших анекдоты", а в виде цепи сплошных ошибок и преступлений, которые на протяжении столетий не давали Москве, России и Советскому Союзу стать "полноправной частью цивилизованного мира", а не извечно пребывать "на обочине магистрального пути человеческой истории". Так он сделал следующий, казалось бы, невероятный шаг: из космоса русского Слова в космос русского Времени. Хотя для него самого этот шаг был не только необходимым, но и естественным — не случайно одна из последних подготовленных Вадимом Валериановичем к печати книг была названа "История Руси и русского Слова".

Завершая эту статью, могу сказать, что, Кожинов даже не вынес на себе, а пронёс это знамя, этот стяг отечественной истории, отечественной культуры через все "лихие девяностые" — из либерального "котла", откуда, казалось, никакого выхода нет и не будет. По сути, он применил к отечественной истории культурологическую оптику Бахтина, восстановив и утвердив единство её "хронотопа".

Вот кожиновские слова двадцатилетней давности: "Попытки переделать Россию по образу и подобию Запада, которые и сейчас продолжаются… бесплодны, и вовсе не потому, что Запад — какое-то зло, а Россия — добро, нет! Зла у нас не меньше, а в чём-то и больше, чем на Западе, но оно — другое. И попытки исправить наше зло чужим добром приводили и приводят только к обратному результату. То есть западные идеологии не универсальны, они — так или иначе — созданы и действуют в интересах Запада. Это необходимо понимать".

Сравните их с недавней статьёй президента России Владимира Путина, посвящённой итогам и урокам Победы 1945 года, — и вы увидите: налицо практически полное идейное совпадение между ними!

А значит, Кожинов актуален сегодня и точно не утратит своей актуальности ни завтра, ни послезавтра — до той поры, пока "общечеловеки" всех сортов не перестанут убеждать всех и самих себя в том, что "все люди одинаковы", поскольку относятся к одному и тому же биологическмоу виду Homo sapiens, у них одинаковые "основные инстинкты" и основные потребности, а значит — что хорошо для "Дженерал моторс", хорошо для Соединённых Штатов, а что хорошо для Соединённых Штатов, то хорошо и для всего человечества. Кожинов утверждал и отстаивал совершенно другие идеи и принципы: "Я никогда не говорил, что Россия лучше других стран. Я всегда говорил, что она другая. В ней есть свои достоинства и недостатки. Неизвестно, что перевесит на весах, куда, скажем, придут народы на последний Страшный суд". Кожинов утверждал социальное, человеческое достоинство людей, а не их биологическое, животное якобы "равенство"… И это лишало его оппонентов привычной опоры, привычного баланса. Хорошо помню паническую реакцию Андрея Нуйкина, одного из подписантов, которому в прямом телеэфире Вадим Валерианович отказался пожать руку, заявив, что та — в крови убитых защитников Дома Советов…

Время идёт и, образно говоря, понемногу перемещает Кожинова с фасада всё глубже и глубже — в фундамент, в основание отечественной культуры. И сейчас нет никаких сомнений в том, что это — крепкий камень, который никого никогда не подведёт. Я признаюсь в своём восхищении Кожиновым — навсегда!

https://zavtra.ru/blogs/voshishenie_koz ... yandex.com


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Сб сен 12, 2020 10:25 am 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 9134
Точка в поиске

Книги Александра Ивановича Куприна должны сопровождать человека – как и было в советское время с русскими классиками – на протяжении всей жизни. В детстве зачитываешься «Белым пуделем», в отрочестве – «Поединком» и военными рассказами, в молодости – «Гранатовым браслетом» и «Ямой», а в возрасте зрелом и совсем старшем – «Молохом», «Олесей», да и всем, что прочитано прежде, но с пониманием, естественно, и более глубоким, и более связанным с современностью. С интересом читались и воспоминания дочери писателя – Ксении, известной актрисы немого кино «Куприн – мой отец», в которых его образ нарисован с дочерней нежностью и многими подробностями, неизвестными ранее, искренне признававшейся: «Только вернувшись в 1958 году в Советский Союз, читая документы, вникая в письма, слушая рассказы немногих оставшихся современников, я по-настоящему начала узнавать и понимать моего отца, его жизнь, – писала Ксения Александровна. – Понимать многое в его характере и поступках, с его чисто человеческими достоинствами и недостатками...»

ВОИСТИНУ счастливы были советские читатели, сызмальства читавшие Куприна (1870–1938), чьи книги издавались в СССР, как и вся русская и советская классика, многомиллионными тиражами. Обладая поразительным умением воссоздавать жизненные картины так, что вам кажется, будто вы сами живете в описываемом времени, а персонажи знакомы или где-то видены, писатель предлагает читателю исподволь встать на сторону справедливости, ничуть не изменяя при этом своей выразительно реалистической манере рисовать образы объективно, без приукрашивания, без какого-либо сгущения литераторских красок. Нельзя не полюбить странствующих по Крыму полунищих, но гордых и независимых цирковых артистов – дедушку Ладыжкина с охрипшей шарманкой, акробата Сережу, с безоглядной отвагой бросившегося вызволять пуделя Арго, плененного дворником ради истеричного требования маленького своевольного барчука. С восхищением следишь, как раскрываются лучшие качества простой девушки Олеси под воздействием любви к образованному московскому барину Ивану Тимофеевичу, качества, которые она пронесла через все бытовые сложности, невзгоды. А за историям этими проглядывает лицо чуткого, наблюдательного автора, горячо переживающего за всякого обездоленного человека, встреченного им на жизненном пути. А гражданскую позицию свою он выразил словами добросердечного газетчика Сергея Ивановича Платонова из повести «Яма»: «Я бродяга и страстно люблю жизнь. Я был токарем, наборщиком, сеял и продавал табак, махорку-серебрянку, плавал кочегаром по Азовскому морю, рыбачил на Черном – на Дубининских промыслах, грузил арбузы и кирпич на Днепре, ездил с цирком, был актером – всего и не упомню. И никогда меня не гнала нужда. Нет, только безмерная жадность к жизни и нестерпимое любопытство… я хотел бы на несколько дней сделаться лошадью, растением или рыбою, или побыть женщиной и испытать роды; я бы хотел пожить внутренней жизнью и посмотреть на мир глазами каждого человека, которого я встречаю».
Свою малую родину – пензенский городок Наровчат, Куприн преданно любил и описывает его в рассказе «Царев гость из Наровчата» (1933) вроде бы весьма сурово: «Наровчат есть крошечный уездный городишко Пензенской губернии, никому не известный, ровно ничем не замечательный. Соседние городки по русской охальной привычке дразнят его: «Наровчат, одни колышки торчат». И правда, все наровчатские дома и постройки построены исключительно из дерева, без малейшего намека на камень, река Безымянка протекает от города за версту: лето всегда бывает жаркое и сухое, а народ – ротозеи». И все-таки писательское сердце теплеет, когда речь идет о земле, обихоженной трудом человека, о родной природе, о домашних животных: «По всему уезду пролегает превосходная хлебная полоса, природным густым черноземом на две сажени в глубину никакого удобренья не надобно: урожай сам-сто – груши, яблоки, сливы, вишня, малина, клубника, смородина – прямо хоть на международную выставку, а рогатый скот, домашняя откормленная птица и молочные поросята далеко превосходили и оставляли за собой не только Тамбов, но и Ярославль...» Еще же славился городок ремесленниками, делавшими превосходные бочки и решета, а также конными заводами – лошадей охотно раскупали на тамошних ярмарках, и, вопреки столь противоречивой характеристике, Александр Иванович часто поселял здесь своих героев...

ВОТ В ТАКОЙ патриархальной обстановке родился 7 сентября 1870 года Александр Куприн. Отец – Иван Иванович, обнищавший дворянин, работавший уездным письмоводителем, умер от холеры, когда мальчику был год, и мать – Любовь Алексеевна, происходившая из знатного, но тоже обедневшего татарского рода Кулунчаковых, отправилась в Москву, чтобы отдать сына в сиротское училище. В рассказе «Река жизни» Куприн вспоминал: «Мои первые детские впечатления неразрывны со скитанием по чужим домам, клянченьем, подобострастными улыбками, мелкими, но нестерпимыми обидами, угодливостью, слезливыми, жалкими гримасами, с этими подлыми мучительными словами: кусочек, капелька, чашечка чайку… Меня заставляли целовать ручки у благодетелей, – у мужчин и женщин. Мать уверяла, что я не люблю того-то и того-то лакомого блюда, лгала, что у меня золотуха, потому что знала, что от этого хозяйским детям останется больше и что хозяевам это будет приятно… Я ненавидел этих благодетелей, глядевших на меня, как на неодушевленный предмет, сонно, лениво, и снисходительно совавших мне руку в рот для поцелуя, и я ненавидел и боялся их, как теперь ненавижу и боюсь всех определенных, самодовольных, шаблонных, трезвых людей, знающих все наперед».
Московское сиротское училище, куда мальчика отдали, называлось Разумовской школой, поскольку размещалась она в бывшем имении графа Разумовского, где дети из бедных дворянских семей находились на полном пансионе, жили там и учились. В рассказе «Храбрые беглецы» Куприн устами мальчика-фантазера Нельгина, в котором легко угадываются черты автора, весьма нелестно отзывается об этом интернате – и о царивших порядках, когда воспитанников строго наказывали, вплоть до порки, и о преподавателях – про «чудовищ в юбках, старых, тощих, желтых дев с повязанными ушами, горлами и щеками, злых, крикливых, нервных». Недаром он подбивает своих друзей – Юрьева и Амирова – бежать в Наровчат, представленный как процветающий город, «вроде Москвы, но несколько красивее, а вокруг шумели дремучие леса, расстилались непроходимые болота, текли широкие и быстрые реки». Бабушкины деревни не были у него проиграны и прокучены «буйными предками», крепостные жили счастливо, не желая «уходить на волю», сам же сочинитель «замечательно скакал на белом арабском иноходце и метко стрелял из ружья, хотя и маленького, но вовсе не игрушечного, а взаправдашнего, бившего на целую версту».
В рассказе 1902 года «На покое» родной город совсем нехорош, описываемые персонажи не вызывают симпатий, если бы не всеобъемлющая любовь писателя к человеку, какого бы рода-звания тот ни был: «Когда единственный сын купца 1-ой гильдии Нила Овсянникова, после долгих беспутных скитаний из труппы в труппу, умер от чахотки и пьянства в наровчатской городской больнице, то отец, не только отказывавший сыну при его жизни в помощи, но даже грозивший ему торжественным проклятием при отверстых царских вратах, основал в годовщину его смерти «Убежище для престарелых немощных артистов имени Алексея Ниловича Овсянникова». И мы с болью и состраданием следим, как доживают здесь последние годы, а, может, дни: «бывший опереточный тенор Лидин-Байдаров, слабоумный, тупой и необыкновенно спесивый мужчина, с трудом носивший на тонких, изуродованных подагрой ногах свое грузное и немощное тело»; «бывший суфлер Иван Степанович – плешивый, беззубый, сморщенный старикашка» по былому прозвищу «Стаканыч», человек кроткий, набожный, сильно глуховатый на оба уха и, как все глухие, застенчивый»; «старый трагик Славянов-Райский», с «товарищами по общежитию» державшийся «надменно»; «Дедушка», которого, «как и Стаканыча, весь актерский мир знал больше по этому прозвищу, чем по фамилии»; комик Михаленко – «раздутый водянкой, задыхающийся от астмы циник». Однако все они живут с потаенной надеждой на изменения своей судьбы, хоть и умирает «Дедушка», и в комнате воцаряется «грозная, точно стерегущая кого-то тишина, а за черным окном бушевал ветер и бросал в стекла брызги дождя».

НО ВОТ кончилась для Куприна сиротская жизнь, вслед за которой началась жизнь военная. Кадетский корпус, куда он попал, предназначался для детей обнищавших дворян и был бесплатным, а оттуда он перешел в Александровское юнкерское училище в Москве, получив по выходе звание подпоручика и получив направление в 46-й Днепровский пехотный полк, стоявший в захолустных городках Подольской губернии. Хоть он и прослужил там всего четыре года, но они стали наиважнейшими в его творчестве: в 6-м сборнике «Знания» опубликовали повесть «Поединок», а ведь был май 1905 года, когда в Маньчжурии царская армия терпела поражение за поражением, пока не произошла окончательная и разгромная Цусима, причины же тому с необычайной силой изображены в повести. Офицерство встретило по-разному «Поединок». Кто-то посылал автору одобрительные телеграммы, но очень многие возмущались повестью, что тоже говорило о ее правдивости. Разгульное существование, фанаберия, интриги, грубое отношение к солдатам – все это было свойственно офицерской касте, где лучшие человеческие свойства глушились и попирались в угоду ложному толкованию понятия «офицерская честь».
В образе подпоручика Григория Ромашова писатель ясно показывает, каким должен быть честный русский офицер – для него истинная честь, искренняя любовь, самоотверженность в ней, раздумья о душе не только своей, но и другого человека являются нравственной сутью личности. А о социальной подоплеке представления о роли касты офицерской в жизни общества, о будущем общества и государства провидчески точно говорит офицер Незнанский: «Если рабство длилось века, то распадение его будет ужасно. Чем громаднее было насилие, тем кровавее будет расправа. И я глубоко, я твердо уверен, что настанет время, когда нас… станут стыдиться женщины и, наконец, перестанут слушаться солдаты. И это будет не за то, что мы били в кровь людей, лишенных возможности защищаться, и не за то, что во имя чести мундира, проходило безнаказанным оскорбление женщин, и не за то, что мы, опьянев, рубили в кабаках в окрошку всякого встречного и поперечного. Конечно, и за то и за это, но есть у нас более страшная и уже теперь непоправимая вина. Это то, что мы слепы и глухи ко всему. Давно уже где-то вдали от наших грязных, вонючих стоянок совершается огромная, новая светозарная жизнь. Появились новые, смелые, гордые люди, загораются в умах пламенные свободные мысли… А мы, надувшись, как индейские петухи, только хлопаем глазами и надменно болбочем: «Что? Где? Молчать! Бунт! Застрелю!» И вот этого-то индюшечьего презрения к свободе человеческого духа нам не простят – во веки веков!»
Еще до «Поединка», в 1896 году, Куприн пишет очерк «Юзовский завод» и повесть «Молох», обличая капитализм, укрепляющийся, по виду прогрессивный, но просто более тонко, более изощренно обирающий и унижающий человека. Главный герой «Молоха» заводской инженер Андрей Ильич Бобров, как и Ромашов, ищет в жизни любовь, верность, справедливость, но его напарник Станислав Ксаверьевич Свежевский – карьерист, да вдобавок уводит у него Нину, в кого тот влюблен, становится управляющим делами на заводе по воле богатого акционера Квашнина, испуганного не на шутку волнениями рабочих, на чью сторону пытается встать Бобров, даже хочет взорвать завод. Пусть Куприн и был далек от революционных мыслей, но писательская чуткость подсказала ему точно отобразить противостояние между людьми разнообразных классовых кругов. Интересно отметить, что в том же году В.И. Ленин в тюрьме, куда он был брошен за организацию петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», приступает к написанию монографии «Развитие капитализма в России», где убедительно доказывает, что в ходе развития капитализма неизбежно возникают противоречия, которые проявляются в росте классовой борьбы пролетариата и буржуазии. И у Куприна про завод сказано: «Тысячи людей, инженеров, каменщиков, механиков, плотников, слесарей, землекопов, столяров, и кузнецов – собрались сюда с разных концов земли, чтобы, повинуясь железному закону борьбы за существование, отдать свои силы, здоровье, ум и энергию за один только шаг вперед промышленного прогресса».
Не могу не добавить к слову: будучи в 1958 году на месячной студенческой практике в газете «Социалистический Донбасс» (Сталино, бывшая Юзовка, ныне Донецк Донецкой народной республики) и бывая дома у шахтеров и металлургов – как руководящих, так и рядовых, я видел у многих на полках, в шкафах книги Куприна, русских и советских классиков, стоящие рядом с книгами В.И. Ленина, К. Маркса, Ф. Энгельса, Г.В. Плеханова. Такова была тогда тяга людей к чтению, к образованию, к культуре. Не то что нынешние телепризывы делить людей на «элиту» и на исполнителей ее «предначертаний». А российская «элита» эта, согласно социологическим исследованиям ученых Швейцарии и «Сколкова», расположилась среди 32 стран на 23-й строчке, вместе с Ботсваной, бывшим британским протекторатом, где 70 % территории составляет пустыня. А предшественник нынешней «элиты» – купринский делец Квашнин, этот «мешок, набитый золотом», спесивый, самонадеянный и циничный, словно древнее божество Молох, вечно жаждущий крови. По словам Н.К. Михайловского, одного из редакторов журнале «Русское богатство», в котором «Молох» был напечатан, Куприна упросили переписать – по цензурным соображениям – последние страницы, повествующие о восстании заводских рабочих. Неслучайно Ленин, анализируя развитие российского капитализма, привлек к источникам и этот журнал, и, говоря об «исторической» роли капитализма, подытожил: «Признание прогрессивности этой роли вполне совместимо… с полным признанием отрицательных и мрачных сторон капитализма, с полным признанием неизбежно свойственных капитализму глубоких и всесторонних общественных противоречий, вскрывающих исторически преходящий характер этого экономического режима».

ОСТАВИВ армейскую службу в 1894 году, Александр Иванович приезжает в Киев, оттуда ездит по разным городам и весям. Переехав в 1901 году в Петербург, он работает секретарем «Журнала для всех», знакомится с А.П. Чеховым, А.М. Горьким, И.А. Буниным, после успеха «Поединка» пишет рассказы «Штабс-капитан Рыбников» о скрывающемся с ловкостью поразительной японском шпионе, «Реку времени», «Гамбринус» о скрипаче Сашке, чьи пальцы были перебиты погромщиками, но тот продолжал радовать простую одесскую публику кабачка игрой на губной гармошке, а смерть его стала буквально общегородским горем. В 1907–1911 годах Александр Иванович создает свои замечательные повести «Листригоны», «Суламифь», «Гранатовый браслет», совершает поездку за границу – в Ниццу, Марсель, Венецию, Геную, Ливорно, Корсику, Вену, Варшаву. Когда началась Первая мировая война, он открывает у себя дома госпиталь, в 1914 году его призывают в армию, но в июле 1915 года демобилизуют по состоянию здоровья. Тогда же выходит повесть «Яма», осуждающая унизительное положение женщины в царской России, вызвав разные отклики в связи с воспроизведением сцен в публичном доме, однако отнюдь не приглушившим гуманистическую направленность этого произведения, его всестороннюю социальную обобщенность.
Александр Иванович Куприн был удивительно открытым, искренним в своих мыслях и чувствах человеком, о чем вспоминают многие его современники. Во время восстания матросов на крейсере «Очаков» в ноябре 1905 года Куприн знакомится с лейтенантом Петром Шмидтом, их руководителем, поддерживает восставших с горячим сочувствием. В очерке «Севастополь. Ночь 15 ноября» Куприн с гневом, болью, возмущением рассказывает о свирепой расправе над матросами, что по приказу свыше учинил адмирал Чухнин.
«… Никогда, вероятно, до самой смерти, не забуду я этой черной воды и этого громадного пылающего здания, этого последнего слова техники, осужденного вместе с сотнями человеческих жизней на смерть сумасбродной волей одного человека. Лопается раскаленная броня с ее стальными заклепками. Страшный далекий безвестный крик: «Бра-а-а-тцы!» И потом вдруг что-то ужасное, нелепое, что не выразишь на человеческом языке, – крик внезапной боли, вопль живого горящего тела, короткий, пронзительный, сразу оборвавшийся крик. Это все оттуда. По катеру с ранеными, отвалившему от «Очакова», стреляли картечью. Бросившихся вплавь расстреливали пулеметами. Карабкавшихся на берег приканчивали штыками...»
А накануне, 14 ноября 1905 года, В.И. Ленин в статье «Войско и революция» отмечал: «Восстание в Севастополе все разрастается… Командование «Очаковым» принял лейтенант в отставке Шмидт, отставленный за «дерзкую» речь о защите с оружием в руках свобод, обещанных в манифесте 17 октября». На манифест этот, выпущенный под влиянием революционного движения, развертывающегося по всей России, поэт-большевик Павел Арский откликнулся стихами: «Царь испугался, издал манифест: «Мертвым – свобода! Живых – под арест!» Тюрьмы и пули Народу вернули… Так над свободой поставили крест!»
У Владимира Ильича Ленина, политика-революционера и государственного деятеля, создавшего первое в мире государство трудящихся, лавры которого на международной арене унаследовала Российская Федерация, с писателем и журналистом Александром Ивановичем Куприным было много общих творческих тем, к тому же они – ровесники. Их беседа состоялась в декабре 1918 года в Кремле, куда Куприн, благожелательно оценивший не только Февральскую революцию, но и Октябрьскую революцию поначалу, пришел с идеей издавать газету «Земля» для крестьян. Владимир Ильич идею одобрил, хотя сдержанно относился к сотрудничеству писателя в левоэсеровской газете «Знамя труда», и поручил Л.Б. Каменеву, председателю Моссовета, составить конкретный издательский план.
А вот Каменев, вечно недовольный своей удаленностью от центрального руководства, принялся интриговать, разговаривал с Александром Ивановичем высокомерно, на что тот вспылил и, раздосадованный, уехал в Гатчину, где жил частыми и сравнительно долгими наездами. И случилось непоправимое: 16 октября 1919 года Гатчину захватили белые, провели мобилизацию военнообязанных, в том числе поручика Куприна А.И., назначив его редактором газеты их Северо-Западной армии «Приневский край».
После разгрома белых Красной Армией Куприн находился в Ревеле (Таллин), в Гельсингфорсе (Хельсинки), потом с семьей уехал в Париж. Там он живет и работает, сочинив немало хорошего, яркого, но и, увы, сотрудничая с эмигрантскими газетами, живет с июля 1920 года до возвращения на Родину, о которой взволнованно писал: «Родина – это первая испытанная ласка, первая сознательная мысль, осенившая голову, это запах воздуха деревьев, цветов и полей, первые игры, песни и танцы...»
ГОДЫ ЭМИГРАЦИИ заставили Куприна пересмотреть многое в своей бурной жизни. Несмотря на сотрудничество в антисоветских газетах, он старается писать словно бы «по-прежнему»: в 1933 году завершает роман «Юнкера», пишет прекрасные рассказы «Ольга Сур», «Дурной каламбур», «Светлана», «Ночь в саду» и другие. Пытается писать и о французской действительности, но признается: «Нет куража, нет полета», пока не скажет однажды: «А что если сменить Париж на Москву?.. Вдруг снова заиграет вовсю творческая силушка?.. Кто бы ни топтался на родной земле, а она все равно остается родной. Вон Алешка Толстой – пересилил гордыню и страх и возвратился. Да как сумел развернуться!..» Газета «Правда» в №148 от 30 мая 1937 года в заметке «Возвращение Куприна в Советский Союз» со ссылкой на ТАСС сообщала: «29 мая выехал из Парижа в Москву возвращающийся из эмиграции на родину известный русский дореволюционный писатель – автор повестей «Молох», «Поединок», «Яма» и др. – Александр Иванович Куприн».
Поселился Александр Иванович Куприн с семьей в Ленинграде, на Выборгской стороне, в отличном «сталинском» доме №61 по Лесному проспекту, названном «Домом специалистов», в котором жили многие крупные деятели науки, производства, искусства – С.П. Королёв, Е.Н. Павловский, Л.В. Щерба, А.Л. Мясников, Н.В. Томский, Г.М. Нэлепп, Н.И. Альтман и еще многие. С восхищением знакомился Куприн с советской реальностью, заключил с «Мосфильмом» договор на съемки картины по своему рассказу «Штабс-капитан Рыбников», радовался, листая изданные в СССР свои книги. Но коварная болезнь подрывала его силы, и 25 августа 1938 года он скончался. Похоронили А.И. Куприна на Литераторских мостках Волкова кладбища. В память о нем названы улицы, установлены мемориальные доски, а в 1981 году в Наровчате был открыт на улице Куприна, 3, Дом-музей А.И. Куприна, пополненный также и экспонатами, переданными дочерью Ксенией Александровной. В Доме-музее проходят купринские чтения, на которых выступают литературоведы, учителя, школьники с докладами о выдающемся русском писателе.
«Он повсюду искал ту силу, что могла бы поднять человека до состояния внутреннего совершенства и дать ему счастье. В поисках он шел по разным путям, часто заблуждался, но в конце концов пришел к единственно правильному решению, что только величайший гений социализма приведет к расцвету человечности в этом измученном противоречиями мире, – напишет Константин Георгиевич Паустовский, младший современник Куприна, прекрасный, мудрый советский писатель. – Он пришел к этому решению поздно, после трудной и сложной жизни, после своего противоречивого и не всегда ясного отношения к революционным событиям, после некоторой склонности к анархическому индивидуализму, – пришел уже в старости, больной и утомленный своим непрерывным писательским трудом. Тогда он вернулся из эмиграции на родину, в Россию, в Советский Союз, и этим поставил точку под всеми своими исканиями и раздумьями».

Эдуард ШЕВЕЛЁВ

http://sovross.ru/articles/2022/49726


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Ср сен 23, 2020 11:15 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 9134
Николай Островский: Не сдадимся!

В канун юбилея мы воспроизводим интервью, данное московскому корреспонденту английской либеральной газеты «Ньюс кроникл» С. Родману за два месяца до смерти Николая Островского: его сердце остановилось 22 декабря 1936 года. Это последнее публичное высказывание писателя, до сих пор остающееся малоизвестным. Послушайте, как звучит и резонирует каждое слово смертельно больного и несгибаемого человека...




№12594, 23.09.2004



Корреспондент. — Я хотел встретиться с вами еще в Москве, по возвращении из Лондона, но не застал вас там: вы уже уехали в Сочи.



Островский. — Да, я уехал пятнадцатого мая.



К. — Скажите, где вы работаете летом?



О. — Я работаю здесь, на этом балконе, или на веранде, где больше тени и прохладнее.



К. — Вы знаете, за последнее время вас очень много читают за границей.



О. — Да, книга переводится на французский, голландский и английский языки. Уманский, который ведает переводами произведений советских авторов на иностранные языки, подписал уже договор с одним из английских издательств, но не знаю, с каким.



К. — Возможно, что это «Голланс» или «Юнвин».



О. — В английском издании книга будет сокращена на пятьдесят три страницы, но это не из политических, а только из коммерческих соображений. Три месяца назад перевод был готов, так что скоро книга, вероятно, выйдет в свет. Книга издана на чешском языке и на японском. Готовится к изданию в Канаде. В Нью-Йорке печатается в ежедневной газете «Новый мир» на русском языке. Намечается еврейское издание книги в Америке.



К. — Коммунистическим издательством?



О. — Нет, в этом году СССР посетил один американский издатель, который приобрел для себя много произведений советских авторов и, между прочим, «Как закалялась сталь», в которой его внимание особенно привлекли сцены погрома — в четвертой главе первой книги. Он считает, что она будет интересна для евреев.



К. — Я только недавно начал читать «Как закалялась сталь» и прочел совсем мало: мне трудно читать по-русски. Очень немного из советской литературы переведено на английский язык.



О. — Да. Только «Тихий Дон», частично «Поднятая целина»...



К. — И еще есть антология. Но вы следите за советской литературой и знаете, что за последнее время советская литература дала мало хороших произведений.



О. — Вы думаете, что мало? Для меня было большой неожиданностью издание «Как закалялась сталь» в Японии: ведь там такая суровая жандармская цензура.



К. — Но цензура эта строга только к политически опасным вещам. В Японии очень большая интеллигенция.



О. — А «Как закалялась сталь», по-вашему, не опасна?



К. — Я прочел совсем немного, не могу судить. Но я знаю, что сейчас за границей большой интерес к вашей личности. Ведь в романе ваша личность играет большую роль.



О. — Раньше я решительно протестовал против того, что эта вещь автобиографична, но теперь это бесполезно. В книге дана правда без всяких отклонений. Ведь ее писал не писатель. Я до этого не написал ни одной строки. Я не только не был писателем, я не имел никакого отношения к литературе или газетной работе. Книгу писал кочегар, ставший руководящим комсомольским работником. Руководило одно — не сказать неправды. Рассказывая в этой книге о своей жизни, я ведь не думал публиковать книгу. Я писал ее для истории молодежных организаций (Истомол), о гражданской войне, о создании рабочих организаций, о возникновении комсомола на Украине. А товарищи нашли, что книга эта представляет и художественную ценность.



Если рассматривать «Как закалялась сталь» как роман, то там много недостатков, недопустимых с профессиональной, литературной точки зрения (ряд эпизодических персонажей, которые исчезают после одного-двух появлений). Но эти люди встречались в жизни, поэтому они есть в книге. Если бы книга писалась сейчас, то она, может быть, была бы лучше, глаже, но в то же время она потеряла бы свое значение и обаяние. Книга дает то, что было, а не то, что могло быть. В ней суровое отношение к правде. И в этом книга неповторима. Она не создание фантазии и писалась не как художественное произведение. Сейчас я пишу как писатель и создаю образы людей, которых не встречал в жизни, описываю события, в которых не участвовал.



К. — Я читал эпизод — возвращение Павла к матери — и думал, что Роллан посвятил бы этому целую главу, а у вас очень скупо. Но читается с большим интересом, хотя я читаю очень критически. Тут как бы видишь возникновение писателя. Интересно, каков будет роман «Рожденные бурей».



О. — Вторая моя книга отличается от первой и по стилю, и по построению сюжета. Может быть, книга будет интересна фабулой, романтической подкладкой, будет увлекательна, но навряд ли будет иметь такое значение, как «Как закалялась сталь», она в полной мере — создание фантазии: ни герои, ни поступки их не идентичны фактам. Я пользуюсь правом художника, — не искажая исторических событий, дать их в своем преломлении.



К. — Каков сейчас тираж «Как закалялась сталь»?



О. — Тираж ее сейчас достигает 1 500 000, и до конца года будет еще несколько изданий, всего будет 1 750 000 — 2000000 экземпляров. В два-три года книга выдержала пятьдесят два издания. В одном 1936 году она издана тридцать шесть раз. Даже для наших темпов это грандиозно. Она нашла пути к сердцам читателей, особенно к молодежи, потому что, помимо своих художественных достоинств, без которых она не волновала бы, она сурово-правдива. Книга нашла людей, о которых в ней рассказано: они пишут мне, и ни один не сказал, что я как-то исказил события или характеры.



Все события и участники их даны без прикрас, со всеми плюсами и минусами, со всеми страданиями и радостями.



К. — Искренно говоря, на меня сильнее всего действует ваша преданность идее коммунизма. Человек поставлен жизнью в такое положение, что не может быть активным на фабрике, заводе, и он находит иной способ работать. Чувствуешь большое уважение к такому человеку, поэтому у меня явилось желание увидеть вас.



Вы не только большой художник, вы своей жизнью возбуждаете в людях стремление работать, быть полезным обществу, делать, как вы. Ваш лозунг «не сдадимся» увлекает за вами многих и многих. Был ли у вас Роллан?



О. — Меня не было в Москве во время его пребывания там, но в следующий его приезд в СССР я надеюсь встретиться с ним.



К. — Когда-то будет написан роман о вас, я в этом убежден. Пока еще это время не наступило. Но вас уже знают за границей. Вы, несомненно, завяжете связь с большими писателями Запада. У вас был Андре Жид. Скоро Островский будет известен во всем мире так же, как в своей стране. Буржуазия ценит мужество в людях. Ваше мужество вдохновляется большевистским духом. Буржуазия будет вынуждена узнать, что такое большевистское мужество и как его воспитывает партия. Из книги узнают человека, которого любит вся страна, которого уважает и бережет правительство.



О. — Товарищ (не обижайтесь, что я называю вас таким словом, это одно из прекраснейших слов, созданных революцией, по тому содержанию, которое в него вкладывается), я хочу спросить вас о ваших убеждениях.



Вы — представитель буржуазной газеты, а ваши личные убеждения? Если вы — мужественный человек, вы должны сказать мне правду.



К. — За пять лет жизни в Москве я приобрел много друзей-коммунистов, которые относятся ко мне с полным доверием. Меня знают в НКИД как дружественного журналиста... <нрзб>. «Ньюс кроникл» — либеральная газета. Мне приходилось не раз бросать работу в газетах, которые начинали вульгарно относиться к СССР. Я приехал сюда работать, так как мне хотелось жить в СССР и изучить его. Для меня несомненно, что коммунизм — следующий этап цивилизации.



О. — Безусловно! Но сейчас в капиталистических странах журналисты вынуждены прибегать ко лжи. Больше того, целые политические партии лгут в своей работе. Правды они говорить не могут, так как массы отойдут от них, и они должны маневрировать между двух групп — правящей группой и трудящимися массами. Наша партия состоит на восемьдесят процентов из пролетариев. Они честны своим трудом, и только они имеют право быть хозяевами страны. Нас обвиняют в разрушении творений искусства, но вы видите всю подлость этой клеветы. Нигде искусство так не охраняется, как у нас. А читают ли где-нибудь Шекспира так, как у нас? И это рабочие, которых считают варварами. А вопросы гуманизма! Говорят, что мы забыли это слово. Подлая ложь. Наоборот, гуманизм по отношению к врагам был причиной многих ошибок. Наша мечта — возрождение человечества.



К. — Да. В Сочи хорошо видишь заботу правительства о здоровье и отдыхе трудящихся.



О. — Это только начало. Ведь колесо в начале вращения не дает 1500 оборотов, это приходит постепенно. А помните «Россию во мгле» Уэллса? Он считал, что в Кремле сидят мечтатели и романтики и сочиняют сказки. Странный он человек — при огромном уме и таланте в нем все-таки такая ограниченность. Он пишет фантастические вещи и видит (правда, искаженно видит) на 1500 лет вперед, но не хочет видеть того, что творится сегодня у нас. Бернард Шоу — огромная личность, с необыкновенно острым умом, и его у нас прекрасно знают, и не только в городах, но и в селах.



К. — И Уэллс и Шоу — отсталые люди по сравнению с Ролланом, А.Жидом, Барбюсом. Вот это настоящие люди.



О. — Но Бернард Шоу выше Уэллса. Мы ему прощаем, что он не двигается вперед. Это ведь не так просто в семьдесят восемь лет.



К. — Шоу нельзя верить. Из-за хорошей поговорки он готов изменить политическим убеждениям. Вы знаете, что английские газеты рассматривали процесс троцкистов как инсценировку, и только «Ньюс кроникл» была исключением. Я добился, чтобы видный юрист и общественный деятель Притт дал в «Ньюс кроникл» статью о процессе. Это стоило газете двадцать пять фунтов, но это было авторитетно. Когда в «Ньюс кроникл» была помещена статья о стахановском движении, то редакция стала получать много писем, в которых были высказаны опасения, что при стахановских темпах добычи угля в СССР Англия не сможет конкурировать с ним в экспорте угля. Письмо это я показал в НКИД Уманскому, потом Орджоникидзе, и на следующий день я ехал в Донбасс, откуда и давал корреспонденции.



Во время процесса Пикель одним примером характеризовал Зиновьева. Зиновьев написал книгу и в ней привел цитату, которую он считал принадлежащей Ленину. Пикель установил, что эта цитата из произведений Сталина. На следующий же день цитата была раскритикована. Вот такую искренность можно найти и у Бернарда Шоу. Ему уже не верят. А Роллан — это вершина цивилизации и гуманизма, как Жид и Барбюс. У англичан нет таких людей, кроме Томаса Манна. В Америке есть Драйзер, но на него не вполне можно положиться. Ведь выступил же он в 1935 году в защиту антисемитизма. Сейчас в Америке рост фашизма и антисемитизма. Самая светлая личность в мире — это Роллан.



О. — Да, и он привлекает к себе все чистые сердца. У него огромное сердце.



К. — Теперь самое острое оружие в разговоре с интеллигентами на Западе о коммунизме — это слова Роллана, Жида, Барбюса.



Человечество понимает, что у вас дело идет хорошо. СССР посетил недавно один литовец, профессор, турист. Он не был здесь двадцать лет. В беседе со мной он сказал, что они думали, что без частной собственности у большевиков не может дело пойти: стимула нет. Но, оказывается, дело идет. Он видит: идут поезда, работают гостиницы и так далее. Больше — он видит огромные стройки. Он видит громадную работу по поднятию культурного уровня населения. И вот, настроенный против при приезде, он уезжает убежденный, что коммунизм — большая сила. Он профессор философии, религиозен и очень недоволен, что в СССР царит атеизм. Он говорит, что коммунисты, которые работают по принципам христианства, невольно, но обязательно станут христианами.



О. — Это парадокс. Великий ученый Павлов был очень долго религиозен. Но понятно, что у него это шло от воспоминаний детства и еще от некоторого фрондерства. Хочу — и иду в церковь, и никто запретить мне не может. Мы — коммунисты-материалисты и понимаем, как страшна машина угнетения человечества. Она уже отработала. Когда-то капитализм имел цивилизаторскую роль, созидательную. Хоть и на основе эксплуатации, но он создавал огромные ценности. Этого не будешь отрицать. Но то, что делается сейчас: выбрасываются в море бочки масла, тысячи тонн кофе...



К. — Известно ведь, что Рузвельт платил фермерам, чтобы они уничтожали свои посевы.



О. — Разве это не признак распада, гниения капитализма? Англия, огромная культурная страна в прошлом, сейчас не продолжает культурного роста. Там только старые ценности, сложенные в ящики, заплесневелые, и ничего нового. Наступил паралич, нужна новая свежая кровь, чтобы снова развиваться и творить. А новой крови они не могут взять, так как она только в коммунизме. Коммунизм — возрождение всего мира. А это для правящих классов звучит страшно. Политикой Англии руководят люди, место которых в доме умалишенных. Если страшен один сумасшедший с револьвером, то что же сказать о таких, которые могут бросить в бойню сорок пять миллионов человек, всю нацию и залить кровью весь мир? Как до сих пор не стало ясным за границей, что СССР не ставит своей целью все истребить?



К. — Нет, теперь уже начали это понимать.



О. — Да? В истории останутся имена одиночек-властителей, ужасных и жутких: Гитлера, Муссолини. Но самое отвратительное чудовище — это буржуазная печать. Каково положение журналиста: или лги и получай деньги, или будешь вышвырнут вон? У кого честное сердце, тот откажется, а большинство пойдет на это.



Трудно удержать там честное имя. А ведь страшно жить так. Журналисты лгут сознательно. Они всегда знают правду, но продают ее. Это профессия проститутки. Фашисты видят отлично, где хорошо, но они будут уничтожать это хорошее из ненависти. И вот рабочие массы читают газеты, многие верят им. Это страшнее всего.



Мы уважаем честную открытую борьбу с оружием в руках. Я сам дрался и убивал и, будучи впереди цепи, вел на это других. Но не помню случая, чтобы мы уничтожали сдавшегося, безоружного врага. Это был уже не враг. Откуда осталась у бойцов теплота к этим людям, которых десять минут назад они без пощады рубили? Я сам отдавал последнюю махорку. Были отдельные, единичные выступления махновцев, недавно попавших в отряд, но мы их перевоспитывали и боролись с ними.



Я, если бы чувствовал неправоту дела, которое я выполняю, мне кажется, я не мог бы никогда улыбаться. Вы знаете, не надо было агитаторов, чтобы сделать пленных своими товарищами. Лучше агитатора — бойцы с их теплым отношением, которое разоблачало ложь офицеров. Пленный солдат, познанский крестьянин, чувствовал полное спокойствие за свою жизнь и быстро становился нашим. И совершенно другое отношение к пленным красноармейцам со стороны польских офицеров. Как они издевались: выкалывали глаза, истязали, уничтожали попавших в плен бойцов, эти носители культуры! А ведь говорили на Западе, что Польша — страж культуры?! Я сам видел все издевательства польских офицеров. Я могу смело говорить о них, я испытал их: вот откуда и пламя ненависти к фашистам.



Я знаю, что такое гнет капиталистической эксплуатации. Я работал с одиннадцати лет, и работал по тринадцать-пятнадцать часов в сутки. Но меня били. Били не за плохую работу, я работал честно, а за то, что не даю столько, сколько хозяину хотелось взять от меня. Таково отношение эксплуататоров к трудящимся во всем мире. И эти люди говорят о гуманности! А дома они слушают Вагнера и Бетховена, и призраки замученных ими людей не смущают их покоя. Их благополучие построено на нечеловеческом отношении к рабочим, которых они презирают за некультурность. Но как рабочий может стать культурным в условиях капиталистической эксплуатации? Не они ли тянут его назад, к средневековью? У нас тоже есть недостатки, но это остатки старого наследства...



К. — Какие недостатки имеете вы в виду?



О. — Отсталость сельского населения, например: на селе еще много неразвитых людей. Столетиями крестьян заставляли жить жизнью животных, не давая доступа к знанию, всячески затемняли сознание. Ведь единственной книгой для народа было «Евангелие» да еще рассказы о дьяволе. И это особенно последовательно проводилось в отношении национальных меньшинств. Давно ли в Кабардино-Балкарии изжиты чисто средневековые обычаи, обряды, жуткое отношение к женщине? Разжигание национальной розни — один из методов политики капиталистов. Вполне понятна их боязнь объединения угнетенных народов.



К. — Две недели назад я имел продолжительную беседу с Литвиновым. Он считает, что Гитлер приближает войну с СССР и она неизбежна. Но он уверял, что среди немецких солдат во вражеских траншеях найдутся тысячи друзей СССР. И это так и будет, конечно.



О. — Все изменилось со времени Октября. Царской «Расеи» больше нет. Что нес с собой русский солдат? Царский флаг и дикую эксплуатацию своей отечественной буржуазии. Наша же армия не будет армией-победительницей, жестокой к побежденному народу. Наш красноармеец знает, что его враг не немецкий народ. Он знает, что после нашей победы будет братство народов. И раз враг бросил оружие, отступил, то войдут на его территорию не разбойники, не враги, а товарищи. А мы будем побеждать, занимать города, потому что революционные армии всегда побеждали реакционные. Борьба будет ожесточенной. Гитлер сумел сыграть на национальном унижении и сумел разжечь страшный шовинизм. Это страшная вещь. У нас в Союзе 168 национальностей, и в то же время у нас теперь настоящее братство народа. А двадцать лет назад я сам был свидетелем безобразных издевательств над евреями. Сейчас это дико нелепо. В Красной Армии особенное внимание уделяется политическому воспитанию бойцов. Я сам до 1923 года был комиссаром батальона. Никогда мы не говорили, что немцы или поляки наши враги. Это было бы преступно. Это наши друзья, закованные в цепи капиталистического рабства... Угнетение и произвол не везде одинаковы: есть фашизм, и есть демократизм, хотя тут и там капиталисты. Мы не уравниваем их, мы ловим каждого честного человека. Фашизм душит все самое честное, благородное и прекрасное в Германии и Италии. И если они вынудят нас воевать, то мы, конечно, будем наступать на них, ибо тот, кто наступает, тот побеждает. Хотя завоевательных тенденций мы ни в коем случае не внушаем своим бойцам. Но если у фашистов еще будут фронты, то спокойных тылов у них не будет.



К. — О, конечно! Даже подростки, даже дети знают, что такое фашизм.



О. — А мы на занятых территориях уже через месяц будем иметь друзей. У нас железная дисциплина — наша армия никогда не будет чинить насилия. В гражданскую войну виселицы, следы погромов, учиняемых белыми, вызывали у бойцов страшное чувство мести. Но мы не допускали, чтобы оно обратилось на невооруженное население. Работа комиссаров всегда предотвращала античеловеческие поступки, бойцы берегли честь красного знамени.



К. — Да, у вас много друзей везде. Я чувствую и знаю это. И в критические моменты к вам перейдут буржуазные и мелкобуржуазные интеллигенты. Я уверен, что рабочие Англии, Америки, Франции покажут искреннее желание помочь СССР. Процесс истории движется очень медленно, но сейчас он идет быстрее, чем когда бы то ни было.



О. — Для меня особенно интересна встреча с вами. Что творится сейчас за рубежами? Особенно в нашем лагере, среди журналистов, которые знают правду о положении вещей? Где их симпатии?



Я говорю о руководящих позициях английской буржуазии. Вы поймете, я спрашиваю вас как писатель.



К. — Большинство из руководящих деятелей и журналистов — фашисты. Имеет значение происхождение их. Они все почти выходцы из буржуазии. Боязнь потерять хорошее место, обеспеченную жизнь делает из них фашистов. Но многие не понимают, в чем дело. У нас придают большое значение классовому происхождению. И это правильно: оно определяет, куда пойдет человек.



О. — Англия держится особой политики. Я не хочу ее оскорблять, но в ее политических позициях нет определенности.



Нельзя сказать, что она скажет завтра, куда и с кем пойдет.



К. — Не так давно я посетил Гарвина (это издатель «Обсервера», куда я пишу раз в неделю). Мы беседовали шесть—семь часов. Он близок к лорду Астору и Голдвину, и он в курсе всей политики Англии. Я много рассказывал ему о положении на Советской Украине — о коллективизации, о громадном росте культурности населения, об образовании. Он сказал, что журналист должен быть искренним и писать то, что думает. Но я вижу, что мои корреспонденции там так обрабатывают, что главная мысль их бывает удалена, они не дают читателям полного представления о СССР. Так вот, выслушав мою информацию об Украине, он сказал, что хотя большевики и много сделали на Украине, а будь там немецкая голова, было бы сделано гораздо больше. Он за Гитлера, и не только он.



О. — Читатели буржуазных газет — жертвы разбойников пера. Газеты изо дня в день повторяют клевету о СССР, и читатели верят в конце концов. Журналисты видят правду. Они раньше всех чувствуют угрозу войны, знают мировое соотношение сил. Они должны спросить себя: какова их работа, куда они идут?



К. — У меня это давно решено. В Англии и Америке партия растет. И из журналистов многие вступают в коммунистическую партию.



О. — Это решает личную судьбу человека. Он включает свою жизнь в общее движение. Среди журналистов есть хорошие, честные сердца. И если один из десяти уходит из лагеря эксплуатации с незапятнанным сердцем, это уже огромная радость...



Общее дело, общая борьба дают силы перенести все. Я не двигаюсь и не вижу уже восемь лет. Вы не представляете себе, не можете представить ощущения неподвижности. Это страшное дело даже при здоровье, при отсутствии болей, страданий. Ведь даже во сне человек меняет положение.



К. — Скажите: если бы не коммунизм, вы могли бы так же переносить свое положение?



О. — Никогда! Личное несчастье сейчас для меня второстепенно. Это понятно...



Когда кругом безотрадно, человек спасается в личном, для него вся радость в семье, в узколичном кругу интересов. Тогда несчастья в личной жизни (болезнь, потеря работы и так далее) могут привести к катастрофе — человеку нечем жить. Он гаснет, как свеча. Нет цели. Она кончается там, где кончается личное. За стенами дома — жестокий мир, где все друг другу враги. Капитализм сознательно воспитывает в людях антагонизм, ему страшно объединение трудящихся. А наша партия воспитывает глубокое чувство товарищества, дружбы. В этом огромная духовная сила человека — чувствовать себя в дружеском коллективе.



Я лишился самого чудесного в жизни — возможности видеть жизнь. Прибавьте к этому огромные страдания, которые не дают ни секунды забвения. Это было огромное испытание воли, поверьте, можно сойти с ума, если позволить себе думать о боли. И передо мной встал вопрос: сделал ли я все, что мог? Но совесть моя спокойна. Я жил честно, лишился всего в борьбе. Что же мне остается? Предо мной темная ночь, непрерывные страдания. Я лишен всего, всех физических радостей, процесс еды для меня — мучение. Что можно сделать в моем положении?..



Но партия воспитывает в нас священное чувство — бороться до тех пор, пока есть в тебе искра жизни. Вот в наступлении боец падает, и единственная боль оттого, что он не может помочь товарищам в борьбе. У нас бывало так: легкораненые никогда не уходили в тыл. Идет батальон, и в нем человек двадцать с перевязанными головами. Создалась такая традиция борьбы, воспитывалось чувство гордости. За границей какой-нибудь барон или граф гордится своим старинным родом. У пролетариев есть своя гордость. И когда теперь наш товарищ вспоминает, что он был кочегаром, то он вспоминает об этом с гордостью. У вас это не звучит ничем, у вас рабочий — пустое место, ничто...



Я всегда был очень горд и никогда не сносил молча обиды, не позволял оскорблять себя. Меня невозможно было заставить быть рабом. Я работал пятнадцать-восемнадцать часов, работал честно, не портил машин, но если хозяин поднимал руку на меня, то я бросался на него. В книге «Как закалялась сталь» вся моя жизнь, шаг за шагом, год за годом...



К. — Скажите, кто был у вас еще из видных писателей Запада, кроме Андре Жида?



О. — Я ведь недавно стал писателем. Книга разошлась в огромном количестве совсем недавно. В Москве будет целый ряд встреч с иностранными писателями. И будет обязательно Роллан.



К. — Когда вы получили орден Ленина?



О. — Ровно год назад.



К. — Правда ли, что рукопись вашего первого произведения пропала?



О. — Да. Пропал огромный труд. Я был неопытен, не сделал копии.



К. — Теперь, в связи с переменой Наркома, почта будет работать лучше. Где вы будете жить в Москве?



О. — У меня есть там квартира, она в центре города, чтобы я не был изолирован от товарищей. Но ее немногие знают. В стране создалось у молодежи огромное чувство симпатии ко мне, молодежь рвется ко мне. Но у меня так мало сил, что я не могу принимать и одной десятой части желающих встречаться со мной.



К. — А как вы избавляетесь от таких посещений в Сочи?



О. — Товарищи хотели создать охрану. Но я запретил это. Если я лично не могу встречаться со всеми, то мой дом открыт для всех. Пусть молодежь посмотрит, как живет этот отчаянной жизни и радостный парень. Я не могу замкнуться от масс читателей.



К. — Что вы читаете?



О. — Читаю все основные наши газеты и беллетристику. Мне надо учиться. Жизнь движется вперед, и я не могу отставать. На чтение уходит несколько часов в день.



К. — Как ваше самочувствие?



О. — Если бы вы спросили моего врача, то он сказал бы: «Я тридцать лет считал, что болен тот, кто ноет, кто жалуется на болезнь. А этого не узнаешь, когда он болен. А между тем сердце разрушено, нервы пылают, огромный упадок сил. Он должен три года ничего не делать, только есть и спать. А читать Анатоля Франса да Марка Твена, и то в маленьких дозах». А я работаю по пятнадцать часов в сутки. Как? Врачам непонятно. Но ничего сверхъестественного нет. Юридически я болен. Я переношу мучительные страдания, не оставляющие меня ни ночью, ни днем.



К. — Сколько вы спите?



О. — Семь-восемь часов.



К. — Где вы работали, когда началась ваша болезнь?



О. — Я политработник, секретарь комитета комсомола. А это значит — работа с 6 часов утра до 2 часов ночи. Для себя времени не оставалось совершенно.



К. — Можно сказать, что вы украинский Косарев?



О. — Нет. Я был скромным районным работником. После гражданской войны, в 1921 году, вернулся в мастерские. До 1923 года работал электромонтером. В 1923 году вернулся на границу, так как работать в мастерских не мог. Я обманул врачей, и меня послали в армию, где работал военным комиссаром. Потом до 1927 года работал в комсомоле. И все это время болел. А в 1927 году болезнь свалила меня окончательно. В армию ушел в 1919 году, в возрасте пятнадцати лет, и там вступил в комсомол.



К. — Я имею много бесед и с очень интересными людьми и видными деятелями. Я уже говорил о беседе с Литвиновым. Но я без колебания скажу, что беседа с вами многому научила меня, и я ее никогда не забуду. Вы мужественный человек. Мужество дает вам преданность идеям коммунизма. Это идейное коммунистическое мужество. Да?



О. — Да. Я могу каждую минуту погибнуть. Может быть, вслед за вами полетит телеграмма о моей гибели. Это меня не пугает, вот почему я работаю, не жалея жизни. Будь я здоров, я экономил бы силы для пользы дела. Но я хожу на краю пропасти и каждую минуту могу сорваться. Я это твердо знаю. Два месяца назад у меня было разлитие желчи и отравление желчью, я не погиб только случайно. Но как только упала температура, я немедленно принялся за работу и работал по двадцать часов в день. Я боялся, что погибну, не кончив книги.



Я чувствую, что таю, и спешу уловить каждую минуту, пока чувствую огромное пламя в сердце и пока светел мой мозг. Меня подстерегает гибель, и это усиливает жажду жизни. Я не герой на час. Я победил все трагедии своей жизни: слепоту, неподвижность, безумную боль. Я очень счастливый человек, несмотря на все. И это не потому, что я достиг всего, что меня наградило правительство. Я этого ничего не имел и был так же радостен. Поймите, это не было никогда целью моей работы. Пусть завтра я снова буду жить в маленькой, убогой комнатушке, мне было бы все равно.



К. — Когда партия начала интересоваться вами?



О. — Я никогда не был заброшен. Я был обеспечен пенсией, меня лечили в санаториях и лучших московских клиниках, я перенес девять мучительных операций. Но я отказывался от большой помощи: имел на что жить. В 1932 году я вернулся в строй, когда моя книга был признана. В 1932 году издана первая часть и в 1934 году — вторая.



К. — Почему такое название вы выбрали?



О. — Сталь закаляется при большом огне и сильном охлаждении. Тогда она становится крепкой и ничего не боится. Так закалялось и наше поколение в борьбе и страшных испытаниях и училось не падать перед жизнью. Я был малограмотен, до 1924 года я не знал хорошо русского языка.



Огромная работа над собой сделала из меня интеллигента. Я знал хорошо только политику, а этого для меня в тот период хватало. Больше всего учился, когда заболел: у меня появилось свободное время. Я читал по двадцать часов в сутки. За шесть лет неподвижности я прочел огромную массу книг.



К. — Я очень благодарен вам за беседу. Надеюсь увидеться с вами в Москве. Я сделаю это через НКИД.



О. — Хочу, чтобы в вашем сердце осталось тепло от нашей встречи. Мы доверчивы.



К. — Нет, вы теперь стали осторожнее и не так доверяете всем. И это хорошо. Хоть я иногда сам чувствую к себе недоверчивость и страдаю от этого, но это необходимо. Вот Фриц Давид оказался мерзавцем. Надо быть настороже.



О. — У меня огромное желание верить людям, видеть в них честных, хороших друзей. Если бы я был представитель буржуазии, я не ждал бы к себе уважения и доверия, но я истинный труженик, и я жду, что меня все должны уважать. Мы в нашей стране работаем над созданием мира. Теперь уже многие поняли это и у вас.



К. — Один мой знакомый приехал из Англии по приглашению О. Ю. Шмидта. Он будет писать книгу об Арктике. Он поехал на север, и вот там у него был такой разговор с матросами. Его спросили: для какого издательства он пишет книгу?



«Для буржуазного».



«Значит, книга будет против строя СССР? Ведь вы должны критиковать наш строй, иначе книгу вашу не напечатают. Как же вы называете себя другом СССР?»



И мой знакомый не мог назвать себя другом СССР. Теперь массы требуют дружбы на деле. Если друг, докажи это.



О. — Если уцелела ваша честность и вы сохраняли человеческое достоинство, это уже много. Вам ведь многое непонятно. Вы не видели России до революции, не представляете себе этой дьявольской, жуткой обстановки. Только зная наше ужасное прошлое, можно оценить и понять гигантскую работу, которую мы сделали.



И страшно, что есть люди, которые хотят все разгромить, и взорвать, и вернуть нас в прежнее рабство.



Вы должны хранить позицию честного человека. Это часто рискованно, и требуется для этого мужество.



Хочу, чтобы вы почувствовали, что мы недаром подняли восстание, что рабочие имели право свергнуть своих поработителей, уничтожить рабство, чтобы построить прекрасную, свободную жизнь. А они теперь хотят все это свергнуть и готовят мировую войну.



К. — Мы найдем правильный путь. Я убежден. Я хочу сказать, что буду писать о Николае Островском, о встрече с вами в английские и американские газеты. Английские газеты дадут короткие информации, но у них огромные тиражи. «Ньюс кроникл» имеет тираж 1500 тысяч, «Нью-Йорк таймс» — всего 800 тысяч экземпляров. Но зато в Америке в каждом городе своя газета, а в Англии вся страна читает лондонские газеты.



30 октября 1936 года.

http://sovross.ru/articles/2028/49834


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Пт окт 02, 2020 9:42 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 9134
Вадим Кожинов: Есенин – мелодия божья

Этот год, заставший Россию в пике ее трагедийного пути к III тысячелетию, освящен именем, одно лишь произнесение которого касается самых затаенных и дорогих каждому человеку духовных струн, заставляет смягчаться заскорузлые в горе, отчаявшиеся сердца. Сергей Есенин... Газета еще никогда не получала столько стихийно пришедших писем-исследований творчества Есенина, размышлений над его жизнью в контексте с судьбой России. Исследования эти чрезвычайно интересны, и все же читатели ждут слова высокого ученого авторитета, ибо годы эти открыли много нового для понимания судьбы поэта и места его в русской и мировой литературе. Мы обратились к известному литературоведу, знатоку русской и мировой поэзии Вадиму Валериановичу Кожинову. Предоставляем ему слово.

В классической эстетике трагическое определяется одной из форм прекрасного, причем высших форм. Однако в жизни люди воспринимают трагедию только в негативном плане. Но ничего не поделаешь, судьба человека трагедийна. Я думаю, что в известном смысле человек рождается для трагедии, и надо это осознать, надо увидеть в этом высокий жребий, и в конце концов – я скажу несколько выспренно – божественность человека. Когда я говорю о том, что мы сейчас в каком-то смысле можем приблизиться к феномену Есенина, я прежде всего имею в виду: человек, который начинает постигать культуру, поначалу получает лишь полупросвещение, полукультуру и порой не может из этого выбраться до конца дней своих. В средствах массовой информации, включая телевидение, навязывается так или иначе мнение (редко это бывает прямым, открытым текстом, чаще какими-то намеками), что вот Есенин – это явление, недостаточно высококультурное. Что он человек, вышедший из крестьянства, не получивший значительного образования, допустим, не учившийся за границей, не знавший иностранных языков... То ли дело, мол, Борис Пастернак. Можно назвать и еще ряд имен, которые так же пропагандируются. На людей, которые находятся на стадии полукультуры, это очень сильно действует. Мне приходилось сталкиваться с такими тяжелыми явлениями, когда люди начинают подавлять в себе любовь к Есенину. Такому человеку кажется, что, если он ставит в центр своего поэтического мира именно Есенина, то он как бы от чего-то отстает. Чтобы сразу показать, насколько это неверно, я приведу слова самого Пастернака, действительно замечательного поэта и человека высокой образованности, которого часто противопоставляют Есенину: он и в Германии учился, и вообще и в этом смысле как бы несравним с Есениным.

В конце жизни Пастернак написал сочинение, внутренняя задача которого заключалась в том, чтобы высказаться о поэзии своего времени: работа эта называется «Люди и положения». И в этой работе есть такие замечательные слова: «Есенин был живым, бьющимся комком той артистичности, которую мы зовем высшим моцартовским началом, моцартовской стихией». Это удивительно точно. И сразу скажу, что Есенина в этом смысле можно рассматривать только в одном ряду с Пушкиным. «...Вьющимся комком», т.е. весь он проникнут этой «моцартовской стихией», «высшим моцартовским началом». Когда начинаешь в это вдумываться, прежде всего необходимо понять, что культура – это вовсе не совокупность каких-то знаний, это не интеллект в узком прямом значении слова, это прежде всего творчество. Творчество, конечно, связано с определенной суммой знаний, но несомненно, что поэт, принадлежащий к самому высокому уровню творчества, имеет те знания, которые ему необходимы.

Очевидно, что круг познаний Пастернака был гораздо более широким в целом ряде отношений, чем круг познаний Есенина. Можно сказать и так: Пастернак был более цивилизованный поэт, если уж употреблять расхожее слово, чем Есенин, но Пастернак сказал о моцартовской стихии Есенина, и нет никакого сомнения в том, что он тем самым возвысил Есенина над самим собой. Пастернак стремился к этому моцартовскому началу всю жизнь. Он очень менялся, переживал мучительные искания. Есенину все это было дано от Бога. Уже в 20 лет он выступает как зрелый поэт. Он сумел вобрать в себя какие-то токи жизни, которые позволили ему достичь самых значительных вершин. И в этом смысле, если говорить о подлинном творчестве, то, конечно, Есенин центральная и ни с кем не сравнимая фигура своего времени. Это несомненно. С этим нельзя спорить, и, кстати, те, кто пытаются с этой точки зрения противопоставлять Пастернака Есенину, должны бы вслушаться в слова самого Пастернака.

Есенин – поразительное явление и еще вот в каком отношении: это поразительная объективность и полнота восприятия современной ему России. Сейчас все время спорят о том, как бы совместить, как бы помирить «красных» и «белых». А в творчестве Есенина это воплощено совершенно органически. Более того, он как бы принял в себя и третью тогдашнюю силу. Скажем, в его поэме «Страна негодяев» выступает герой, которого он назвал Номахом, зашифровав Махно. И, если угодно, он всех принял. Так же, как Пушкин, потому что Пушкин был близок к декабристам, но он же был монархистом. Известный эмигрант, публицист и мыслитель Георгий Федотов написал о Пушкине: «Певец империи и свободы». Поразительно. казалось, соединил несовместимое. Так же, как в «Медном всаднике» у него как бы равную правоту имеют и Петр, Медный всадник, и Евгений, которого этот Медный всадник как бы раздавил. Это мы находим и у Есенина, причем больше, чем у кого-либо другого. Разве что можно назвать еще шолоховский «Тихий Дон», где все действительно совмещено и показана относительная правота тех сил, которые участвуют в русской трагедии.

Вышла книга, которая написана нашим известным поэтом и деятелем литературы Станиславом Куняевым совместно с его сыном, молодым исследователем, книга называется «Божья дудка (Жизнеописание Есенина)».

В этой книге впервые показано, насколько многосторонен был Есенин, насколько действительно умел выразить всю полноту современной действительности. И, если хотите, всех примирить. Между прочим, его в равной степени принимали и искренние советские люди, и антисоветские тоже. Он был кумиром эмиграции, ну, скажем, для такого поэта, как Георгий Иванов, совершенно чуждого Советской России. Он, тем не менее, посвятил Есенину восторженную статью, где опять же показал, что, да, Есенин выше. Хотя Георгий Иванов знал себе цену. Это чрезвычайно важно сказать. И здесь мне хотелось бы вспомнить совершенно поразительную строфу из стихотворения Есенина: «Мне осталась одна забава» из известного цикла «Москва кабацкая»:

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать

Положили меня в русской рубашке

Под иконами умирать…

Он не отрицает, что у него неверие в благодать, он прошел через все и как бы все принял, и все отринул, оставив только что-то самое главное. Он был мелодией Божьей, и это очень удачно выражено в названии книги Кунаевых «Божья дудка». В слове Есенина звучало то слово, Божье, то есть всеобъемлющее, вездесущее слово. И думаю, это чрезвычайно существенно, если хотите, в смысле какого-то внутреннего, духовного понимания – не философского, не логического, а действительно исходящего из таящегося в самой глубине души человека, – понимания того, что нет для нас поэта важнее, чем Есенин.

Сейчас, когда раскололась общность русских людей – одни проклинают революцию, другие стремятся ее защищать, – мне кажется, что если бы они вчитались, углубились в Есенина, они бы поняли, что их противостояние, их, казалось бы, такой безнадежный, безвыходный спор иллюзорны. Никак нельзя сказать, что Есенин был антисоветским поэтом. Слишком много он написал с полной искренностью о России Советской. Но в то же время он и не мог восхвалять ее. Он прекрасно понимал, что страна переживает трагедию. Незадолго до смерти он написал чрезвычайно весомую строку: «тот ураган прошел, нас мало уцелело». Есенин точно сказал. Причем он прежде всего имел в виду своих ровесников, которые были людьми молодыми, и их погибло более половины. Страшная трагедия, и пытаться это отрицать – значит отрицать само существование человечества. Оно немыслимо без трагедии. Трагедии преследуют человечество, начиная с самых древнейших времен. Никуда от этого не денешься, и дело не в том, чтобы это заклеймить и прочее, а чтобы это осознать, понять, и понимание это глубокое и острое, способно нередко предотвратить трагедию. Но для этого надо глядеть открытыми глазами. И в поэзии Есенина это со всей полнотой и глубиной воплощено. Конечно, не в виде каких- то рассуждений, но самый дух его поэзии, сама интонация насквозь трагедийны. О чем бы он ни писал, всегда просвечивает эта трагедия. Причем он предчувствовал это и до революции. Поэтому можно говорить о высочайшей культуре его поэзии. Это культура, не только способная видеть лицо того, что совершается, но и предвидеть.

Хочу поспорить с мыслью о том, что Есенин – это светлое начало. Я думаю, что как раз сила его в том, что в нем было и светлое, и темное одновременно, в нераздельном единстве, потому что и жизнь такова. И он сам о себе сказал: «Розу белую с черной жабою я хотел на земле повенчать». Поэзия – это не учение о нравственности, это чрезвычайно концентрированное, мощное выражение самой жизненной силы, которая действительно помогает жить, когда нельзя жить.

И относительно славы, в 1945 году я впрямую столкнулся с Есениным – книги его тогда достать было невозможно, они издавались очень маленьким тиражом и сразу исчезали, люди хватали их на лету. У меня сохранилась с тех пор тетрадка, в которую я выписывал все любимые стихи Есенина. Так делали многие. И должен сказать, что в каком-то смысле тогдашняя его слава пятидесятилетней давности более ценна, чем нынешняя, потому что никто его не пропагандировал, нигде почти о нем не писали, а тем не менее люди его хорошо знали: я не помню, чтобы я когда-нибудь сталкивался с тем, что кто-то не знал Есенина, причем речь идет, разумеется, не о каких-то там филологах. Самые простые люди знали Есенина, и это дорогого стоит. Что же касается его признанной славы, на государственном уровне, то думаю, что после 1955 года, когда начали широко издаваться его книги, вышел двухтомник огромным тиражом в 200 тысяч, его слава стабильна. И в эту славу уже замешался тот самый мотив, с которого я начал разговор: нашлись такие силы. Это вполне понятно, кстати, какие силы, они также относятся и к России – отношением к Есенину определяется их отношение к России, которые стали пытаться воздействовать на сознание людей, как, кстати, пытается делать известный стиходелатель Вознесенский, который заявляет, что он ученик Пастернака. Но он не хотел заметить, что именно Пастернак сказал о высшем моцартовском начале Есенина.

Мне кажется, что сейчас мы доросли до Есенина, и сама жизнь в сегодняшнем ее безобразии заставляет нас, наконец, уже без всяких ограничений понять Есенина, он действительно говорил со всей Россией, а не с какой-то ее частью, он умел обнять всё, и в этом, кстати, тоже его превосходство. Потому что другие поэты, если даже они и обращались, то в одну сторону, то в другую, то как-то поочередно, и были, и сейчас есть такие уже пожилые люди, которые в свое время были «ужасно советские», теперь они «ужасно антисоветские»; «коммунистические», теперь они «антикоммунистические». Есенин этим не грешил. Он стремился увидеть Россию целиком, и он написал яркие слова и о Ленине, и о том же Махно, и, кстати, о врагах революции тоже. Это стихотворение мало знают, потому что во многих изданиях оно обрезано:

Снова пьют здесь, дерутся и плачут. Под гармоники желтую грусть Проклинают свои неудачи. Вспоминают московскую Русь... Жалко мне, что Октябрь суровый Обманул их в своей пурге, И уж удалью точится новой Крепко спрятанный нож в сапоге. Нет, таких не подмять,

не рассеять. Бесшабашность им гнилью

дана.

Ты Расея, моя Расея,

Азиатская сторона.

1923 г.

Этих людей, которые «точат нож в сапоге» против Октября, он ввел в стихи, но между прочим, он не сделал их каким-то идеалом, он говорит, что «бесшабашность им гнилью дана».1

Умение схватить, поставить перед читателем любое явление жизни во

всей его противоречивости – очень ценное свойство поэзии и поэта.

Конечно, в поэзии Есенина воплощена философия. Но в каком смысле? Не в какой-то философской системе, хотя, впрочем, он стремился к этому, например, в произведении «Ключи Марии», но это скорее даже не философское творчество, а мифотворчество, в самом глубоком и благородном смысле слова. И в то же время, если говорить о том, что Россия и мир предстают в его творчестве во всей полноте, – что такое философия в самом элементарном значении слова?'

Это мышление о самых общих, основных закономерностях мира и истории, и в его поэзии есть это, правда, разумеется, не в виде каких-то силлогизмов, а как внутреннее движение в стихе, подчас даже в самом гуле поэтическом, который наполняют его строфы.

Россия страна удивительная вот в каком отношении. Когда-то Тютчев написал, что в «Россию можно только верить». Почти одновременно с ним Маркс в своей работе «К истории секретной дипломатии XVIII века» написал, что каждый, кто писал о России, всегда сначала ставил перед собой задачу доказать само ее существование что Россия – это не какой-то непреложный факт, а нечто, что принимается на веру. Два таких абсолютно несовместимых человека совпали в этом определении. Почему же так, «на веру»? Действительно, казалось бы, громадная страна, шестая часть земли, с огромными богатствами, с сотнями миллионов людей, но в то же время не раз в истории эта страна как бы в одночасье разрушалась. Это было в смутное время в начале XVII века, это было в 1917 году, это в каком-то смысле (я бы не сказал, что так же катастрофически) происходит и сейчас. Это объясняется тем, что Россия – я воспользуюсь этим термином – страна идеократическая, страна, в которой господствует властвующая идея.

Была идея «православия, самодержавия, народности», была идея коммунизма сейчас, правда, в той власти, которая существует, я никакой идеи не вижу, поэтому и считаю ее хотя бы в этом смысле эфемерной – Россия так жить не может. Достаточно дискредитировать идею, и страна распадется. Кстати, в смутное время страна распалась, потому что исчез носитель этой идеи – царь, божий помазанник. Умерли подряд три сына Ивана Грозного, династия пресеклась и страна распалась. С одной стороны, это печальное свойство России, и, как писал В. Розанов (имея в виду, кстати, не Октябрь 1917 года, а февраль), «Русь слиняла в три дня – ничего не осталось, ни царства, ни войска...» В каком-то смысле это было действительно так. Кстати, когда мы говорим о крайней жестокости борьбы 1917 года, мы должны понимать, что эта жестокость объяснялась желанием восстановить государство.

Сегодня нет никаких оснований считать, что глубокий упадок, который переживают у нас и государственность, и экономика, и культура, – это свидетельство того, что страна погибла. Два предыдущих примера показывают, что Россия может возродиться, но для этого нужна вот эта самая идея. И мне кажется, что в каком-то смысле мы должны соединить ту идею, которая предшествовала революции, с той идеей, которая была после нее. И думаю, что наиболее серьезны те идеологии сейчас, которые так или иначе это соединяют.

К великому сожалению, есть партии, которые стоят на основе патриотизма, но как бы совершенно перечеркивают семьдесят пять послереволюционных лет в истории России. Это совершенно бесплодная вещь. Когда говорят об ужасных жертвах этого периода, я отвечаю, что это та трагедия, без которой история человечества невозможна. И если хотите, она в какой-то мере свидетельствует об избранности России, а не о том, что это какая-то несчастная страна. Эта трагедия останется в истории человечества как величайший его опыт.

У нас забывают о том, что, скажем, в эпоху Французской революции, память о которой 14 июля Франция с фанфарами и восторгом празднует ежегодно, по самым минимальным подсчетам, во Франции погибло 4 миллиона человек, а это в сопоставлении с Россией – 30 миллионов. И, кстати, население Франции после этого страшного урона не могло оправиться в течение всего XVIII века. Или взять эпоху Возрождения, которой так восхищаются, поскольку прошло столько веков. Это была страшная эпоха. Я глубоко убежден, что пройдет каких-нибудь сто лет, и в русской революции будут видеть только героическую и романтическую сторону так же, как сейчас воспринимается эпоха Возрождения. А между тем наш замечательный мыслитель А.Ф. Лосев в своей книге «Эстетика Возрождения» написал: «Кто сказал правду об эпохе Возрождения? Шекспир, потому что каждая его трагедия кончается горой трупов». Вспомните «Гамлета», там вообще почти никто не остается в живых, и это несмотря на отсутствие современных средств уничтожения. Я не хочу выглядеть розовым оптимистом, но я не думаю, что у нас есть основание считать, что мы находимся в тупике. Предшествующая история не говорит об этом.

Несмотря на то, что поэзия Есенина трагична, что она проникнута скорбью и иногда даже отчаянием, в ней тем не менее повсюду есть такая внутренняя сила, такая внутренняя энергия в каждом его-стихотворении, в каждой его строке, что да, «тот ураган прошел, нас мало уцелело», но вся сила во мне по-прежнему остается. Даже когда он говорит о своей гибели, все равно это гибель сильного, мощного человека, который не может раствориться. И когда он говорит:

Я буду воспевать всем существом в поэте шестую часть земли, С названьем кратким Русь, – то дает ей вечное существование.

Монолог записала

Галина ОРЕХАЛОВА


http://sovross.ru/articles/2032/49926


Вернуться наверх
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Сортировать по:  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 54 ]  На страницу Пред.  1, 2

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 10


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
cron
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Русская поддержка phpBB